Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— О, только пророчеств мне не хватало для полного счастья. — Посох я держал так, чтобы зеленое острие смотрело в грудь грибному аристократу. — Слушай сюда, ходячий гербарий. Я тебя поднял, чтобы ты работал, а не читал мне лекции о моей исключительности. Что с моим паразитом?

— Этот симбионт — сосуд. Рупор для тех, чей голос отняли.

— Рупор мой. Верни, как брал.

Ткач плавно расправил длинные изящные руки, по которым змеились узоры моих заклинаний. Ни дерганой нелепости, ни рывков, какими страдают мои обычные покойники, — вязь легла идеально. Порадоваться этому я успел, а потом сообразил, что держит она не то, на что я рассчитывал.

— Мое имя стерто временем. Я последний из Хранителей Круга. Моя плоть была запечатана в Янтарной слезе.

Вот тут я и вспомнил про смолистый запах. Унюхал я его еще у корней, списал на грибную породу и полез резать руны. Печать. Не консервант, не антисептик и не порода. Я вскрыл ритуал, который старше моей Академии, вскрыл костяным ножом на глазок, потому что мне было лень додумать запах.

— Долго лежал?

— Мы уходили в стазис, останавливая в себе любое гниение, чтобы дождаться того, кто стоит вне власти Узурпатора. — Он замолчал. Молчал долго. — Счет был. Счета не стало.

Узурпатор. Я опустил посох на полдюйма. Пафос я пропустил мимо, а вот в этом слове мне послышался звон золотых монет, и слышу я такое всегда раньше, чем понимаю смысл.

— Ты про здоровенную грибную ящерицу, которая портит тут всем жизнь?

— Дракон. — Ткач выплюнул это слово. Точнее, Спорыш выплюнул облачко синей пыльцы. Воздух вокруг стал холоднее на пару градусов, и это не оборот речи: у меня заиндевела пряжка на поясе. — Он был Семьей. Одной из тысяч грибниц нашего леса.

— И?

— Он познал жадность.

— Это я уже понял. Что он сделал?

— Отказался отдавать споры Кругу Гниения.

— Это у вас налог такой?

— Это закон.

— То есть налог.

— Каждая Семья, дожив свое, возвращает споры в общий круг. Умирает и дает начало. — Ткач помолчал. — Он не отдал. Он начал брать чужую жизнь и складывать ее в себя. Предатель мицелия отказался умирать.

— Знакомая история, видал я таких ушлых жрецов в Столице, — хмыкнул я. — И что дальше? Вы, элита, попытались его остановить, а он сделал из вас компост?

Ткач замер причудливой статуей. Шляпка-шлем у него чуть повернулась в сторону Зиккурата и там осталась.

— Один из городов стоит до сих пор, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты уже прошел мимо него. Он просто забыл, что был городом. Мы повелевали формой и ростом.

— А он?

— Он извратил форму и рост. — Ткач сделал шаг ко мне, и Мясник наклонил рога, заслоняя хозяина, хотя приказа я не давал: руна Глухого Повиновения работала сама. Миконид почтительно склонил голову — не мне, а буйволу. — Наши силы обернулись прахом. Он сожрал наши города. Выпил наши знания.

— Сколько городов?

— Я помню три. Их было больше.

— Лес кричит от боли, — продолжил он, не дождавшись от меня ничего. — Грибница переполнена искаженной, застойной жизнью, которой не дают сгнить и переродиться. Сам себя лес не исцелит: Узурпатор подчинил всю магию Жизни и Роста в этих землях. Нужна была внешняя сила, которой он не управляет.

— Смерть, — сказал я.

— Конец, — поправил он. Как будто разница была.

Меня, стало быть, тут ждали. Не наемника — лекарство. Гоблина, которого вышибли из Академии за излишнюю креативность с куриными костями, целый древний лес столетиями держал в очереди на прием, как микстуру от кашля.

Друидская магия этой ящерице идет в корм. Любая живая плоть, пришедшая сюда, — в корм. А некромантия ложится в желудок камнем, потому что переваривать смерть ей нечем. Так я это тогда понял. Понял, надо сказать, не до конца, но на тот момент мне хватило.

— То есть вы тут смиренно ждали некроманта, — резюмировал я, пряча нож за пояс. — И тебе, снобу, пришлось столетиями мариноваться в собственной смоле, чтобы дождаться гоблина в вонючей мантии. Иронично. Что ж, сработаемся. Цель у нас общая: сделать так, чтобы эта ящерица перестала дышать. План есть или ты умеешь только пафосно шелестеть?

— Я знаю его. Я стану твоим компасом в этом океане искаженной страдающей плоти.

И тут голос сорвался на привычный визгливый писк.

— А-а-а! Мои бедные грибные мозги! Хозяин, он такой тяжелый! У него в голове столько слов, я сейчас лопну, как перезрелый дождевик!

Синее свечение заморгало и вернулось к обычной пульсации. Ткач Спор выпрямился и стал просто очень качественным молчаливым мертвецом. Руны подчинения горели ровно.

— Отдыхай, пупырышек. — Я похлопал мантию там, где он прятался, мелко дрожа всем тельцем. — Твой звездный час окончен.

— У меня в шляпке чужие похороны, — пожаловался он. — Много похорон. Хозяин, я столько не заказывал.

Тут меня догнало и самого. Ног я до этой минуты не чувствовал вовсе, а теперь почувствовал сразу обе, и обе оказались чужие. Я опустился на корень, потрогал лицо: из носа шло теплым и мокрым, но не сильно. В Академии после вливания такой мощности адепта уносили на руках и трое суток кормили бульоном с ложки. Я сидел на корне в мокром лесу и с завистью думал про ложку.

Потом оглядел свое войско. Мясник, Синица, Ткач Спор. Трое, если считать Синицу за единицу, а весит она меньше, чем мой кошелек в лучшие времена. Существо, которое сожрало целую цивилизацию и запило ее знаниями, такой компанией не берут. Трех трупов не хватит даже застрять у Дракона между зубами, если они у этой твари имеются.

Земля содрогнулась. Не тем далеким размеренным пульсом, к которому я успел притерпеться, — пошла частая мелкая дрожь, и шла она со всех сторон разом. Тишина леса сменилась отвратительным влажным чавканьем.

— Хозяин! — взвизгнул Спорыш. — Память Ткача… она их разбудила! Лес понял, что мы сняли Печать Янтаря!

— Мы?

— Ты снял! Я держал!

Из-за огромных корней Индигового Зиккурата, из теней под гигантскими шляпками, начало выливаться нечто. В прямом смысле выливаться.

Сначала я решил, что это грязь, пока мерзкая маслянистая масса не начала подниматься и обретать форму. Темно-зеленые плоские куски колышущейся плоти, усеянные мелкими шипами. Плесневики. Те самые разумные сгустки слизи, с которыми мы уже имели неудовольствие пообщаться, — только тогда их пришло десятка три. Теперь они стелились живым ковром и оставляли за собой блестящий вонючий след кислоты. Считать я не