Взрывные грибы - Виктория Кравцова
— Ты в этом собираешься подкрадываться? — поинтересовался Спорыш.
— Я собираюсь ее продать.
— Кому, хозяин?
Хороший был вопрос. До ближайшего покупателя лежал весь Грибной Лес, Дракон в середине и три недели дороги, и это если считать, что я дойду обратно.
Кольчугу я все равно не выбросил. Срезал костяным ножом рукав — кольца хорошего железа сходят за грузила в ритуальный контур, а еще ими можно набивать полости, если у материала не хватает своих, — и это, между прочим, ровно то, чему меня учил Ворчун. Остальное свернул и убрал. Тяжелая, зараза. Оттягивала мешок весь остаток пути, и я ее каждый привал вспоминал недобрым словом.
— Он бы гордился, — заметил Спорыш. — Твой старик. Ты уже мародер.
— Я снабженец.
— Идем. — Я поднялся и отряхнул мантию. — Ихором тянет все сильнее.
Шел я осторожно, по твердому, где лежали опавшие споры, и обходил места, где земля набухла от влаги: там водятся ядовитые плесени и, что хуже, грибы, которые ходят сами и на мои реанимационные способности отзываются плохо. Сапоги все равно вязли. Грунт под ними был губчатый, весь из отмерших спор, обломков шляпок и каких-то волокон — думаю, вылезшая наружу мицелиальная сеть, но врать не буду, я ее не копал.
Нормальный путник тут давно повернул бы обратно. Я поворачивать не собирался, потому что смотрел на все это иначе: эльф на его месте восхищался бы первозданной красотой природы, а я считал материал. По гоблинским меркам лес был не лесом, а складом. Складом будущих послушных слуг, если выражаться тактично.
Мясника я вперед не пускал: эта туша ставит ногу-столб куда попало и вполне способна размазать образец, за который в Столице дают серебром. Так что буйвол под управлением Синицы топал позади и хрустел остатками своих дальних родичей по мицелию, а я шел первым и сам щупал дорогу посохом. Гоблинская экономия — она такая: сначала считаешь серебро, потом сообразишь, что идешь впереди тарана.
* * *
«Никогда не доверяй чащобе, если она вдруг решила порадовать твой взор ласковым сиянием. Дикая глушь зажигает приветливые разноцветные огни лишь с одной целью: чтобы местным хищникам было сподручнее рассмотреть свою будущую добычу.»
Бывалый следопыт Клык Распоротый
Светящиеся грибы завелись в Грибнице незаметно. Сперва я решил, что это у меня в глазах после Монолита. Потом — что это обычная гниль на пнях, какую видно в любом сыром подвале. А потом наступил на бледно-голубой гриб размером с кулак, и на сапоге остался светящийся отпечаток. Отпечаток не стерся. Он мерцал еще двое суток, и я на каждом привале его разглядывал, как деревенщина фокусника.
Свет у них был собственный: мягкий, пульсирующий, чаще бледно-голубой, но попадался и зеленый, и сиреневый такого оттенка, что глаз не знал, куда его пристроить. Росли они кучками у подножий гигантов, реже поодиночке между ними. В темноте это походило на заблудившиеся звезды, если у кого есть настроение на такие сравнения. У меня не было.
— Ну вот, еще и люминесценция, — фыркнул я. — Как будто обычной гигантомании было мало. Это для чего? Чтобы хищники видели, куда идти на ужин? Или это местная версия уличных фонарей? Типа, «не споткнись, некромант, здесь очень скользко от слизи и разлагающихся тканей»? Крень какая-то.
«Крень» — старое гоблинское словцо, и перевести его я никогда не умел. Это не «бессмыслица», не «неудобство» и не «дурость», а что-то среднее и обиднее всех трех. Бабка у меня называла кренью погоду, соседей и меня. Гоблины вообще экономят на именах там, где можно: у нас в деревне было три Хряпа и два Шныря, и путались все, кроме самих Хряпов и Шнырей — те как-то сами разбирались, кто есть кто.
Спорыш промолчал, чем меня удивил больше самих грибов. Он сосредоточенно принюхивался к воздуху и ощупывал пространство тонкими усиками, вытягивая их то вправо, то вперед. Мясник топал позади и на светящиеся грибы наступал не глядя, так что за нами оставалась дорожка гаснущих пятен, по которой нас нашел бы любой желающий. Я подумал, не пустить ли его вперед. Потом вспомнил, зачем не пускаю, и прибавил шагу сам.
Дальше грибы начали принимать формы, от которых сводило скулы. Фигуры, застывшие в крике. Переплетения конечностей. Что-то вроде сидящего на корточках ребенка, к которому я подошел ближе, чем следовало, и трогать не стал.
— Это не грибы, — сказал Спорыш куда-то в сторону. — То есть грибы. Но не только.
— Микониды?
— Ты откуда знаешь это слово?
Я знал его из самых пыльных фолиантов Академии, где оно стояло в списке легенд рядом с говорящими деревьями и честными казначеями. Разумные грибные гуманоиды, целая цивилизация, вымерли эпохи назад. Сколько эпох — в фолианте не уточнялось, а я в те годы читал через страницу.
И вот, в нише между корнями исполинского Индигового Зиккурата, как я назвал этот гриб-гору, нашелся идеальный образец. Гриб-гора, кстати, была слишком правильная для гриба: уступы шли ровными ярусами, и такой ровности я в лесу еще не встречал. Я тогда об этом не задумался. Мне было чем заняться.
Он лежал ничком — высокий, стройный, с кожей вроде плотного бархатистого опенка. На голове вместо волос росла аккуратная шляпка-шлем. Конечности длинные, изящные и совершенно неподвижные. Ни ран, ни следов борьбы. Просто исчерпанный ресурс.
— Ого… — выдохнул Спорыш, и голос у него стал непривычно серьезным. — Это Ткач Спор. Элита грибного города. Хозяин, если ты его поднимешь… это будет не просто зомби.
— А что это будет?
Он не ответил. Свечение у него ушло куда-то в фиолетовый и там осталось.
Я присвистнул и присел рядом. Тело было плотным, гниением от него не тянуло вовсе: грибная плоть законсервировалась собственными антисептиками, других объяснений у меня на тот момент не имелось. Попытался разглядеть лицо, если оно там было. Вместо него оказалось уплотнение грибной ткани с парой вмятин, где могли быть глаза, и щелью, напоминающей рот. Все в спокойных землисто-бурых тонах, лишь по краям шляпки — она тут была частью головы — шли полосы почти черного. Материал жилистый, не студенистый. Значит, структурной целостности при жизни хватало.
Наклонившись ближе, я принюхался. Плесень, сырость и еще что-то