Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— А если не всю?

— А если не всю, меня разорвет.

— Хозяин, это очень плохая долж…

— Гифы. В центр.

Гриб взвизгнул что-то про тонкую натуру и алхимическое сито, но гифы уже вошли в матрицу и полыхнули ядовито-синим. Ругался он при этом непрерывно, и, судя по интонации, снова в основном про мою родню.

Контур замкнулся, и Монолит отозвался таким низким гулом, что у меня заныли зубы. Смертью там не пахло вовсе. Оттуда шло что-то другое — густое, старое, слежавшееся, как вода на дне колодца, которую никто не трогал сто лет. Левой рукой я тянул это из Монолита и пропускал через Спорыша, правой гнал в Мясника.

Буйвола раздуло. Отрубленная лапа отросла на глазах, только теперь она была черная и твердая, как обсидиан, — Монолит отдал свой мицелий. Рога вытянулись и пошли зазубринами.

Мясник поддел Защитника под панцирь, подмял и разорвал. Вопль оборвался на высокой ноте. Мелкие тут же ушли в туман — все разом, без команды. Стало тихо. Мясник стоял над останками, и дыры на месте глаз горели фиолетовым. Из угла разорванной пасти у него свисала чужая жила, и он ее не замечал.

— Мы… мы это сделали? — Спорыш обмяк на моем плече, свечение едва теплилось. — Хозяин, не делай так больше. У меня в шляпке звенит.

Я сел где стоял. Руки мелко дрожали, и я подержал их на весу, чтобы посмотреть, насколько, — вышло стыдно. Во рту стоял вкус ржавого гвоздя. Зато туша больше не проседала: то, что пришло из Монолита, схватилось внутри нее и держало некроз, как известь держит кладку. Я подергал за поводья туда-сюда. Держало.

— Есть, — сообщил я никому. — Не развалится.

Отдышавшись, я полез в останки. Не из почтения — из жадности: такой материал попадается раз в сезон, а у меня в подсумке оставалось на два ритуала и слезы.

Панцирь снимался пластами, как кора со старого пня. Под ним шел плотный войлок мицелия, а в войлоке лежало то, из чего Защитника собирали. Ключица. Человеческая, тонкая, обросшая по всей длине бурыми нитями, — они входили в кость и выходили с другой стороны, аккуратно, стежок за стежком. Рядом кусок кольчуги, вросший в грибную ткань так, что железо и мясо стали одним. Кольца были хорошей столичной работы, я такие видел на рыцарях, за которыми меня в свое время посылали.

Я сел на корточки и подержал ключицу в руках.

— Не смотри, — сказал Спорыш очень тихо. — Хозяин. Не смотри.

— Это тот?

— Я не знаю.

— Ты знаешь.

— Я не знаю, их тут много. — Свечение у него ушло в серый и стало почти незаметным. — Их Большой Папа делает таких не из тех, кто заблудился. Из тех, кто перестал искать выход. Понимаешь разницу? Заблудиться можно к обеду. А это дольше.

Я положил ключицу обратно в войлок и зачем-то ее прикрыл. Толку в этом было ноль. Через неделю тут все равно все прорастет, и никакой разницы, лежит она в мицелии лицом вверх или вниз.

Кольчугу я забрал. Хорошее железо, а сентиментальность в моем ремесле не оплачивается.

Потом меня все-таки вывернуло — за Монолитом, чтобы не при них. Стоял я после этого, упершись лбом в холодную кору, и думал не про рыцаря, а про то, что аванс за эту работу я пропил еще в Тхынг-Баге, и Скряга Бронз, когда выдавал, трижды переспросил и трижды не поверил. Мысль была мелкая и удобная. За нее хорошо держаться.

* * *

Я закрыл глаза. В подвалах Академии узкие бойницы были заложены темным стеклом, чтобы солнце не портило материал, и пахло там мокрым камнем и белладонной.

— Адепт Амигол, почему ваш скелет хромает? — Магистр Ворчун тыкал костяной указкой в мою гордость: скелет гоблина-слуги, которого я собирал три ночи подряд.

— У него одна нога короче другой, учитель. Это был… э-э… физический недостаток при жизни.

— Осел. — Указка приложилась мне по затылку. — Некромант не восстанавливает недостатки. Некромант их исправляет. Нога короче — пришей кусок берцовой кости орка. Ребер не хватает — вставь прутья из могильной ограды.

— Но он же был такой.

— Он был. — Рубиновый глаз повернулся ко мне отдельно от головы. — А теперь он ваш.

Я тогда обиделся и полночи объяснял соседу по келье, что некромантия должна быть честной. Сосед спал. Через год его сожрало то, что он поднял из честного, ничем не улучшенного упыря.

— Спорыш. — Я открыл глаза. — Старик был бы доволен.

Земля вздрогнула. Дважды, коротко и очень ровно.

— Ему понравилось, — прошептал Спорыш. — Он хлопает.

— Не хлопает.

— Хлопает, хозяин. Я тут дольше живу.

Я поднялся, опираясь на Мясника. Стоял он неподвижно, как скала, и от него уже несло тем сладким тленом, за который Спорыш меня еще будет благодарить. Синица чистила крылышки у него на затылке и роняла на обсидиановую ногу мелкую черную труху.

— Идем в Споровую Яму. Пора знакомиться с хозяином балагана. И, клянусь Пыльными Мозгами, если эта чешуйчатая зверюга там жрет и ржет — я засуну ему хвост в… впрочем, сначала дойдем.

«Если ты видишь гриб, который выглядит как курица, пахнет как курица и кудахчет как курица, скорее всего, это гриб, который очень хочет, чтобы ты его съел. И это последнее, что ты сделаешь в своей жизни добровольно.»

Гоблин-Повар Хлюп Плесень

В балладах поход к сердцу вражьих земель выглядит иначе. Я эти баллады слышал — в тавернах Тхынг-Бага, от подвыпивших гоблинов, часть которых потом пошла у меня по разряду подопытного материала. Плащи там развеваются. У меня развевалось только одно место на мантии, где Защитник задел меня краем панциря, и все время чесалось между лопатками от сырости.

Отряд после Монолита выглядел колоритно. Впереди шел Мясник и сотрясал землю обсидиановой ногой — на каждый третий шаг чуть заваливаясь влево, я так и не подобрал, где подтянуть. Рога-трутовики у него фосфоресцировали фиолетовым. На затылке ехала Синица и чистила костяным клювом грибные перья, роняя труху ему в глазницы. Я плелся сзади, опираясь на посох, и мантию мне оттягивало на левую сторону: Спорыш после Монолита стал подозрительно тяжелым и об этом не заговаривал.

— Хозяин, — пропищал синий паразит, — ты идешь слишком медленно. Твои мозговые извилины плачут. Твой сахар в крови упал ниже уровня городской канализации. Нам нужно подкрепиться!

— «Нам»? — я саркастично выгнул бровь, едва не споткнувшись о корень, светящийся ярко-розовым. — Насколько я помню, это я тащу твою