Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Лаэрнаэль всё это время сидел на своём ящике и слушал.

Он не понял ни цифр, ни слов, но что-то он понял: люди утром орали и смеялись, а после обеда сели молча.

– Беда? – спросил он.

– Обсчитались.

– В чём?

Я подумал, как объяснить эльфийскому писарю расход воды.

– Смотри. – Я взял его миску, вылил остатки, набрал из ведра и стал лить на землю тонкой струёй. – Вот вода. Много её?

– Мало.

– А в реке?

– Много.

– Правильно. А теперь скажи: чтобы у меня в руках было много, что надо?

Он посмотрел на миску. Потом в сторону реки. Потом на меня, и я увидел, как у него что-то сошлось.

– Надобно ведро поболее, – сказал он.

– Надобно ведро поболее, – согласился я. – А у нас миска.

Он взял стило и написал две строки.

– Сие я понял, – сказал он. – Сие запишу дословно.

Перед этим он сходил к лошади и долго проверял ей ноги.

Гера стоял рядом и советовал. Лошадь слушала Геру спокойно, эльф не слушал вовсе.

– Ты ей подкову глянь, задняя левая играет.

– Играет, – согласился Лаэрнаэль.

– Так подбей.

– Нечем.

Гера ушёл в цех и вернулся с молотком и горстью гвоздей. Гвозди были наши, обычные, строительные, и для подковы они не годились совсем, но два из них Гера подобрал, подрезал бокорезами и подбил так, что подкова села.

Эльф смотрел на это молча.

Потом взял один гвоздь из горсти и покрутил в пальцах. Гвоздь был машинный, с одинаковой шляпкой, каких у них тут не делают вообще.

– Сколь у вас таких? – спросил он.

– Ящик, – сказал Гера. – Или два. Славик знает.

– Славик знает, – повторил эльф.

Он положил гвоздь обратно в горсть, но я видел, что он его считал.

К вечеру он закончил.

Сложил доску, завязал шнурком, убрал в сумку. Потом встал и одёрнул плащ, и по этому движению стало ясно, что дальше пойдёт официальная часть.

– Последнее, – сказал он. – Имя старшего.

– Артём Ковалёв.

Он написал, потом остановился.

– Чин?

– Что?

– Чин. Кто ты им.

Я подумал. Директором я себя вслух ни разу в жизни не назвал. Хозяином тем более. Слово, которым меня звали в цеху четыре года подряд и на Земле, и здесь, было одно.

– Начальник, – сказал я.

– Сие слово мне неведомо.

– Тот, кто решает и отвечает.

Стило пошло медленно. Он выводил буквы старательно, чужое слово, по звукам.

– Начальник, – прочитал он вслух и поднял голову. – Отвечает чем?

– Собой.

– Добро, – сказал Лаэрнаэль и закрыл доску.

Потом одёрнул плащ ещё раз.

– Слушай оглашение. Именем короны и порубежной управы. – Он читал без выражения, по бумаге, которой в руках не было. – Долина Ржавый Дол числится порубежьем короны Виррена. Строение и всё, что в нём, найдено в пределах порубежья. Людей при строении числом шесть.

– Дальше.

– Дальше опись идёт в управу. До весеннего съезда вас никто не тронет. Ни клан, ни корона, ни ловчие.

– А после съезда?

Он посмотрел на меня, и в первый раз за сутки на лице у него что-то было. Что именно, я не разобрал.

– А после съезда решат, чьё вы.

________________

Ну как бы суп вы заслужили, но супа больше нет. Но вы можете его представить! Воображение так то творит чудеса! Ай, ладно. Вот суп! Но пива пока нет.

[ image8 ]

Обожаю деревянную посуду!

Лаэрнаэль уехал в семь утра.

Перед отъездом он обошёл двор ещё раз, посмотрел на цех, на срез, на нас и убрал доску в сумку.

– Совет дам, – сказал он.

– Давай.

– Не кажи чужим, сколь у вас чего. Ни гвоздей, ни огня, ни людей. Пиши в описи меньше, чем есть.

– Ты сам её писал.

– Я писал, что видел. – Он сел в седло. – А видел я мало.

– Ещё скажи. Когда съезд?

– Весной, как лёд сойдёт. Дён двести, около того.

– А до съезда что?

– До съезда живите. – Он подобрал повод. – Дозор снимут, как придёт бумага из управы. Дён через десять.

Я подумал и спросил то, что держал в себе со вчерашнего вечера.

– Ты сказал: было людское. А сейчас? Я у вас ни одного человека не видел.

Лаэрнаэль посмотрел на меня сверху.

– И не увидишь. Их нет. Давно.

– Насколько давно?

– Тысяча двести лет с малым.

Сказал он это без выражения и без малейшего сомнения в цифре. Так называют год постройки моста.

Я стоял и пересчитывал в голове. Тысяча двести лет назад у нас на этом месте не было ни городов, ни дорог, ни половины стран.

Считать дальше я не стал.

– И никто не знает, куда они делись?

– Всякий знает, – сказал он. – И всякий знает по-своему. Спроси дворфа – скажет, гора взяла. Спроси нашего – скажет, сгорели от спешки. Спроси гоблина – продаст тебе третью правду за две резани.

– А ты?

– А я писарь, – сказал Лаэрнаэль. – Я пишу, что видел.

Он развернул лошадь и поехал по тракту на юг.

Славик стоял рядом со мной и смотрел ему в спину.

– Тём.

– Что.

– Он нам сейчас соврал в нашу пользу?

– Похоже.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже.

Всю дорогу до ворот я думал, зачем писарю порубежной управы занижать опись, и ни до чего не додумался. Причина была, и она была не наша.

Завтракали кашей. Каша была та же, что вчера, и позавчера тоже была та же.

– Саныч.

– Ну.

– А из муки что можно?

– Из этой? – Саныч потёр щепоть в пальцах. – Хлеб. Лепёшки. Затируху. Печки нет.

– А если будет?

– Если будет печка, будет хлеб, – сказал Саныч. – Ты мне бочку дай и болгарку на полчаса.

Бочку я ему дал.

Обод лежал у ворот со вчерашнего дня.

Днём я успел его разглядеть. Колесо телеги, деревянное, спицы толстые, ступица с железной втулкой. По ободу надета железная шина: полоса шириной шестьдесят миллиметров и толщиной около десяти, согнутая в