Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Он помолчал.

– Было людское, – сказал он и пошёл к воротам.

Я постоял у края ещё немного.

Асфальт кто-то срезал. Срезал чисто, по линейке, и здешний писарь на это сказал: было людское. Кто эти люди, куда они делись и почему он говорит про них в прошедшем времени, я не спросил. Запомнил слово и пошёл работать.

Стас подкатил к нему у самых ворот.

– Слышь. А вон та штука у дворфов, которая светит. Она как работает?

Лаэрнаэль посмотрел на него сверху вниз.

– Съёмник малый. Камень с чертой.

– С какой чертой?

– С чертой. – Он показал пальцем в воздухе замкнутый круг. – Черта режется по камню, круг замыкается, сила идёт по черте. Криво режешь – греется и гаснет.

– А кто режет?

– Резчик. Учится сорок лет.

Стас начал что-то говорить и передумал.

Я его понял с полуслова, потому что подумал то же самое и в ту же секунду. У нас в цеху стоит машина, которая режет по камню и по металлу тоньше волоса, повторяет одно и то же тысячу раз и не устаёт.

Ничего вслух я не сказал. Славик потом полдня ходил и бубнил, что я специально молчал, и он был прав.

А Стас после этого разговора завёл на третьей странице блокнота словарь и весь день туда что-то дописывал.

Вечером я в него заглянул. Слева шли слова, справа то, что он про них понял. По правой стороне сразу было видно, где он понял по-настоящему и где сам себя уговорил. Против черты у него стояло два вопросительных знака подряд.

У ворот он приостановился.

На тракте стоял седобородый. Один, без остальных, шагах в сорока.

Они посмотрели друг на друга секунды две. Потом эльф наклонил голову на палец, дворф наклонил голову на палец, и оба разошлись.

– Вы знакомы? – спросил я.

– Нет.

– А чего тогда кивали?

– Уговор старый, – сказал Лаэрнаэль. – Не мешать друг другу, покуда не при деле.

– А если при деле?

– Тогда мешать.

К реке пошли впятером. Славик остался: сказал, что у него генератор, щиток и совесть.

Первым делом мы прошли вдоль берега от порога вниз, потому что мне нужно было место.

Место нужно было такое, где можно отвести струю в сторону от русла и провести её по берегу подальше, чтобы набрать высоту. Река здесь падает, берег падает медленнее, и если тянуть лоток вдоль берега, то на конце получишь перепад больше, чем на самом пороге.

Шли долго. Берег был завален камнем, кусты цеплялись за штаны.

Створ нашёл Рустам.

Он остановился метрах в двухстах ниже порога, где берег делал уступ, и показал пальцем.

– Тут.

– Что тут?

– Промоина. Старая. – Он спустился, потыкал ногой в глину. – Половина канавы уже вырыта. Останется углубить и обшить.

Я прошёл по промоине шагов сто. Она шла вдоль берега почти горизонтально, потом обрывалась в реку крутым откосом.

Прикинул на глаз. От верхнего конца до нижнего выходило метра четыре высоты. Может, три с половиной.

– Стас, отметь. Двести пятьдесят шагов лотка.

– Записал.

– И перепад пиши. Четыре, с вопросом.

Промер занял час с лишним.

Рейку сделали из штакетины: Гера разметил её маркером через десять сантиметров и полез в воду.

Вода была та же, что вчера. Гера взвыл так же, как вчера.

– Тём!

– Что?

– Она холодная!

– Она вчера тоже была холодная.

– Так вчера я сам полез, – объяснил Гера. – А сегодня по работе. Это другое.

Спорить было трудно.

Он шёл поперёк по броду, втыкал рейку и кричал глубину. Рустам страховал его с верёвкой, обмотанной вокруг пояса и заведённой за камень. Я записывал в блокнот.

Ширина у брода вышла двадцать восемь метров. Глубина гуляла от двадцати сантиметров у берега до метра двадцати на стрежне. На середине Геру пару раз повело, и верёвка натянулась.

Лаэрнаэль сидел на камне и писал.

Он приехал описывать находку и, похоже, решил, что находка описывается вместе со всем, что она делает. Стило у него ходило почти без остановки.

– Что ты пишешь? – спросил я между промерами.

– Что делаете.

– А что мы делаем?

Он посмотрел на воду, на Геру, на палку в руках у Геры.

– Сие мне неведомо, – сказал он честно. – Пишу как есть. Разберут умнее меня.

Мне это понравилось. Первая фраза за сутки, которую я понял целиком и с первого раза.

С поплавком вышло веселее.

Мерный участок отмерили рулеткой по берегу: двадцать метров, колышек и колышек. Секундомер был в телефоне у Стаса, и телефон он держал двумя руками, потому что телефон у нас оставался один живой из шести и падать ему было некуда, кроме воды.

Первую щепку унесло мимо нижнего колышка, пока Стас смотрел на экран. Вторую Гера кинул слишком сильно, и она пошла кувырком.

На третьей Славик, который пришёл посмотреть и не выдержал, сказал, что так меряют идиоты.

– Ты чего швыряешь? Ты её положи. По-ло-жи. Она сама поплывёт, вода-то течёт.

– Я и кладу.

– Ты её метаешь.

– Славик.

– Что Славик? Я говорил, надо бутылку.

Бутылку в итоге и взяли: полторашку с водой на треть, чтобы сидела в воде и не парусила. Пустили пять раз. Разброс вышел небольшой, секунд по пять с копейками на двадцать метров.

Стас посчитал в блокноте, поднял голову, и лицо у него было счастливое.

– Тём. Три и восемь метра в секунду.

– Сколько?

– Три и восемь.

Я посмотрел на воду. Вода шла быстро, спору нет.

– Считай дальше.

Он посчитал дальше. Площадь сечения вышла около двадцати квадратов, скорость почти четыре, расход семьдесят с лишним кубов в секунду.

Стас умножил это на полтора метра перепада, потом на девять и восемь, и замолчал.

– Ну?

– Тём, тут мегаватт.

– Сколько?

– Мегаватт. Тысяча киловатт. – Он развернул ко мне блокнот. – Нам хватит на всё. На весь цех. На лазер. Вообще на всё.

Гера заорал. Славик подошёл смотреть в блокнот. Даже Рустам подошёл.

А у меня по спине пошёл холодок. Хотя, скорее всего, это была мокрая рубаха: я всё утро лазил по берегу и промок насквозь.

Обедали у ворот.

Саныч сварил кашу из вчерашнего ячменя, кинул туда солонину, которую вымачивал с ночи, и мы выскребли котёл до