Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Разумею, – сказал я.

Голос сел. Пришлось повторить.

– Разумею.

Эльф выдохнул.

Он выдохнул так, что стало ясно: он ехал сюда полдня и всю дорогу думал, что едет зря.

– Хвала, – сказал он. – Я мыслил, дозорные брешут.

За спиной у меня Гера сказал одно слово. Славик сказал два. Я поднял руку, и оба заткнулись.

– Ты кто?

– Лаэрнаэль ан Тоурин, писарь порубежной управы, второй руки. – Он выставлял слова по одному, с паузами. – Прислан описать находку.

– Какую находку?

– Вас.

Разговаривать с ним было работой.

Слова он брал знакомые, а ставил их не туда. Сколь вас душ. Отколь пришли. Ударения гуляли по всему слову, окончания он съедал, и половину фразы приходилось доставать по смыслу.

Первые минуты я слышал бормотание. Потом ухо зацепилось, и дальше пошло легче.

– Сколь вас душ?

– Шестеро.

– Шесть, – повторил он и посмотрел мне на руку.

– Что?

– Ничего. Дозволь войти?

Он спросил это, стоя в пяти шагах от ворот и не двигаясь с места. Руки держал на виду.

Я оглянулся. Мужики стояли за спиной все, кроме Рустама: Рустам стоял сбоку, в темноте, с монтажкой. Он всегда так делает, и мы об этом не договаривались ни разу.

– Заходи.

Он шагнул во двор, и я увидел, что он моложе, чем мне показалось от ворот. Или старше. По лицу у него не читалось ничего.

Славик принёс из бытовки переноску и включил.

Лампа была обычная, сорок ватт, в железной сетке. Эльф остановился и посмотрел на неё внимательно, снизу вверх, потом отвёл глаза и больше на неё не смотрел. Ни разу за весь вечер.

[ image6 ]

Это я запомнил.

Во дворе он сел на ящик, который подставил Гера, и достал из сумки доску.

Доска была складная, в две створки, изнутри залита воском. К ней на шнурке висело стило. Он раскрыл её на колене, поставил ногу на камень и приготовился писать.

– Отвечай. Первое: чьи вы?

– В смысле?

– Чьи. Под чьей рукой ходите.

– Ничьи.

Стило остановилось.

– Ничьих не бывает.

– У нас бывает.

Он подумал. Потом написал что-то короткое, и по лицу его я понял, что записал он другое.

– Второе. Отколь пришли?

– Издалека.

– Сколь издалека?

Я посмотрел на Саныча. Саныч курил и в разговор не лез, только глазами показал: говори что хочешь, всё равно не проверит.

– Очень, – сказал я.

– Третье. – Стило пошло быстрее. – Сие строение чьей руки?

– Нашей.

– Вы клали сии стены?

– Стены клали другие. Дом наш.

Он поднял голову. В первый раз за разговор посмотрел мне прямо в глаза, и я увидел, что глаза у него серые с золотым ободком по краю. Мне это не понравилось, хотя ничего плохого в этом не было.

– Как дом встал в долине?

– Долго рассказывать.

– Я не спешу.

– А я на ногах сплю.

Он моргнул. Потом кивнул и записал что-то ещё.

Пока он писал, я посмотрел за ворота.

Дворфий лагерь на тракте не спал. У костра стояли трое, и один из них был седобородый. Стояли они лицом к нам, и стояли давно.

Эльфа они видели. Эльф их видел тоже, я это заметил ещё когда он спешивался. И ни один из них не сделал ни шагу навстречу другому за весь вечер, хотя между лагерем и воротами было двести метров чистого поля.

Я про это ничего не спросил. Первое правило любой стройки: не лезь в чужую свару, пока тебя в неё не втянули.

Спать его положили в раздевалке, потому что бытовка была занята нами, а в цех я его вести не хотел.

Лошадь Гера отвёл к забору и привязал. Лошадь на него посмотрела и отвернулась.

– Тём.

– Что.

– А он у нас теперь живёт?

– Не знаю.

– А звать его как?

– Лаэрнаэль ан Тоурин.

Гера подумал секунды три.

– Лёха, – сказал он.

– Гера.

– А чего? Нормально же. Лаэ-рна-эль. Ты сам повтори с первого раза.

С первого раза я не повторил.

К утру он был Лёхой у всех, включая Рустама, а к вечеру и у самого себя: он спросил, что это значит, Стас объяснил, что это уважительное сокращение, и вопрос закрылся навсегда.

Ночью я лежал и думал про лампу.

Он посмотрел на неё один раз и отвернулся. Дворфы вторые сутки ходили вокруг наших ворот и глазели на свет, как на костёр. А этот отвернулся, и мне это не понравилось сильнее, чем всё остальное за вечер.

Или он такое видел.

Или он про такое читал.

После завтрака я объявил, что сегодня меряем реку.

– Зачем? – спросил Славик.

– Затем, что нам нужно электричество, а солярка кончается.

– Я говорил.

– Ты говорил. Поэтому и меряем.

Идею я вчера вечером выложил вслух и с тех пор её не трогал. Порог падает, падение можно снять колесом, дальше вал и генератор. Так делали задолго до нас, без чертежей и без электричества как понятия.

Оставалось узнать, сколько там воды.

– Стас.

– Ну?

– Задача. Сколько кубов в секунду несёт Гремучая.

Стас посмотрел на меня, потом в сторону реки, которой отсюда не видно, потом опять на меня.

– А как?

– Вот и думай.

Лаэрнаэль вышел из раздевалки, когда мы уже грузили инструмент.

Умылся он из ведра, отряхнул плащ, посмотрел на нашу компанию с рулеткой, ломом и мотком верёвки и молча пошёл следом.

По дороге к воротам он свернул и пошёл к срезу.

Срез я к тому времени видеть уже не мог. Асфальт кончался прямой линией, за линией начиналась трава, и всё это выглядело так, будто кто-то приложил линейку и провёл ножом.

Лаэрнаэль присел на корточки у самого края.

Потрогал асфальт. Потом провёл пальцем по срезу, до конца, туда и обратно. Потом лёг на живот, прищурил один глаз и посмотрел вдоль линии от края и до конца.

[ image7 ]

Встал он не сразу.

– Чем резано? – спросил он.

– Не знаем.

– Кто резал?

– Тоже не знаем.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я в первый раз увидел, что он мне не верит.

– Так режет имперское, – сказал он. – Иного такого нет.

– А