Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Пятница, начало шестого. Третий гудок, четвёртый, восьмой.

Дмитрий Валерьевич трубку не брал. Со среды не брал. В понедельник клялся здоровьем ребёнка, что во вторник всё придёт. Он покупал у меня оснастку под свою линию седьмой месяц и был должен почти две аренды.

Ребёнок, наверное, был здоров. Деньги не пришли.

Я положил телефон на стол экраном вниз и посмотрел в окно конторки.

Окно у меня выходило прямо в цех, потому что конторку я собрал сам из старой бытовки, поднял на полметра и врезал стекло, чтобы видеть участок целиком. Мужики называли это аквариумом. За стеклом гудела вытяжка, сипел компрессор, где-то в глубине визжала болгарка, и всё это вместе давало гул, под который хорошо думается о деньгах.

Денег не было.

Цех я взял четыре года назад, когда ушёл с большого завода и позвал за собой пятерых. Первый год мы вылезали из долгов, третий я думал, что вылезли, а четвёртый дотянул до этой пятницы.

Денег не было.

То есть на зарплату было. На зарплату я всегда откладывал первым делом, потому что мужики шли ко мне за конкретной суммой, и если бы эта сумма хоть раз пришла с опозданием, я бы остался один в цеху с очень дорогими станками. Но после зарплаты оставалась дырка размером с аренду, и заткнуть её было нечем до понедельника.

Я взял ручку и написал на бумажке три строки. Потом зачеркнул вторую. Потом зачеркнул первую и понял, что зря начинал.

За стеклом через двор шёл Саныч.

Шёл он неспешно, вразвалочку, в своём ватнике, и нёс канистру. Канистра была пятилитровая, белая, и Саныч нёс её на отлёте, хотя пять литров для его рук ничего не весили. Незаметно он идти даже не пробовал. Шёл через середину двора, мимо ворот, мимо камеры, не торопясь.

Я смотрел на него секунд десять.

В этой канистре не могло быть ничего, кроме пива. Саныч не пил спирт, не пил водку на работе и себя пьющим не считал. Он считал себя человеком, который держит норму. Норма у него была одна и та же, каждый день с обеда, и после этой нормы он работал лучше, чем весь остальной участок трезвым.

В понедельник я собирался с ним разговаривать. Уже третий понедельник подряд собирался.

Я встал, взял со стола кружку с холодным чаем и вышел из конторки.

В цеху пахло горячей стружкой, маслом, сваркой и всегда подгоревшим кофе, хотя кофе тут пили двое.

Гера стоял у фрезерного и что-то мерил. Здоровый, бритый, в футболке при пятнадцати градусах в цеху, потому что ему всегда жарко. Меня он заметил спиной и сразу начал говорить громче, чем нужно.

– Тём, я тебе говорил, что эта партия говно?

– Говорил.

– Ну вот. Я тебе говорил, а ты сказал, что нормально.

– Я сказал, что берём, потому что дешевле.

– Ну и вот, – удовлетворённо сказал Гера. – Дешевле. Отвечаю, у меня фреза села за смену. Она новая была. Была новая, Тём.

Гера был на восемь лет старше меня, шире меня в полтора раза и искренне считал, что каждый раз, когда что-то ломается, это лично моя недоработка. Спорить с ним было бесполезно, потому что через десять минут он уже верил, что фрезу подобрал сам и правильно.

– Славик где?

– В подвале сидит. Считает.

– Что считает?

– А я знаю? Он с утра туда полез, вылезал два раза, оба раза ругался.

Я пошёл дальше по проходу.

Стас сидел у лазера, поставив локти на пульт. Двадцать один год, худой, сутулый, волосы лезут в глаза, и он их сдувает вбок каждые полминуты. Смотрел он на экран зло и сосредоточенно. Перед ним на столе лежала пластина с гравировкой, и на пластине был какой-то невозможный узор, к нашему заказу отношения не имеющий.

– Это что?

– А. – Стас дёрнулся и попытался закрыть пластину рукавом. – Это я так. Пробую.

– Что пробуешь?

– Ну короче, я тут подумал, если контур тонкий делать, то получится типа гравюры, понимаешь? Только тоньше. Вот прям... – он пошевелил пальцами. – Ну короче красиво же?

Красиво было. Двадцать один год, третий год у меня, руки золотые, голова хорошая, и вечно занят чем-то, что не приносит ни копейки.

– Заказ на понедельник закрыт?

– Ща закончу.

– Стас.

– Ну через час, Тём. Максимум полтора. Ты чё, я ж не подводил ни разу.

Он подводил дважды, оба раза красиво объяснил, и оба раза я его не тронул, потому что через неделю он вытаскивал такое, чего не вытаскивал никто.

Рустам варил в углу, за ширмой. Из-под брезента било синим, и по бетону прыгали тени. Я подошёл, встал сбоку, чтобы не поймать зайчик, и подождал, пока он опустит держак и поднимет маску.

Руки у него в мелких белых точках, как у всех, кто варит двадцать лет. На левом запястье нитяной браслет, который он не снимает.

– Как?

– Нормально.

– К понедельнику успеваем?

– Успеем.

Он снова опустил маску. Весь разговор. За четыре года Рустам сказал мне слов меньше, чем Гера говорит за одну смену, и при этом я всегда точно знал, что он думает.

Я вышел в тамбур, где стояла железная лестница вниз, и заорал в темноту:

– Слав!

Снизу отозвалось гулко.

– Чего?

– Ты там живой?

– Я тут живой, а вот бочки твои нет!

– Какие бочки?

Внизу что-то грохнуло, потом заскрипело, потом появился Славик.

Подвалом это называлось по привычке. Под цехом у нас лежало нормальное бомбоубежище от старой ремонтки: две двери с задрайками, толстые стены и лестница, по которой Славик спускался боком. Держали там всё, что жалко выбросить и лень нести: барабаны с кабелем, ящики с крепежом, запасные приводы, канистры с водой, бочки с соляркой и генератор, который заводился раз в год и каждый раз с матом.

Славик вылез по пояс, поправил очки на резинке и посмотрел на меня снизу вверх. Он ждал этого разговора недели три.

– Тём. Вот скажи мне. Ты когда солярку в последний раз брал?

– Весной.

– Весной, – с наслаждением повторил Славик. –