Боевые пловцы Сталина. Воспоминания адмирала ГРУ - Леонид Константинович Бекренев

А шутка в отношении Винтера родилась так. Пятый курсант училища, находившийся на борту парохода — Робинович, высокий, худощавый, с маленькой черной, клинышком, бородкой, за которую прозвали его «Иисусом», умный парень, сильнейший шахматист училища, — выплыл, не умея плавать! Более того — спас женщину. Женщина оказалась бывшей женой Винтера, с которой он состоял в разводе и выплачивал алименты. Узнав об этом, однокурсники Робиновича говорили ему: «Ну, Иисус! Берегись. Теперь тебе обеспечена по артиллерии двойка!»

Никитин, Ляскоронский, Сухомель — это три «кита», на которых держалось преподавание отделов высшей математики.

Первый отличался статностью высокой фигуры, степенной походкой, безукоризненным внешним видом в штатском костюме.

Ляскоронский — небольшого роста, чуть сутуловатый, казался хмурым, одевался скромненько, в заметно поношенный китель.

Этих двух педагогов связывала многолетняя дружба. Их называли «фанатики от математики». В виде доброжелательной шутки говорили, что после окончания занятий они частенько из училища уходили вместе. Их домашние маршруты в значительной части совпадали. Двигаясь вместе, они якобы продолжали давно начатый между ними спор о поиске способа решения какой-то еще не решенной задачи высшей математики. В пылу противоречий, и чтобы доказать свою правоту и уличить в ошибке оппонента, подходили якобы к водосточным трубам домов и мелом расписывали свои выкладки — доказательства. Вот почему, шутили, у Ляскоронского правый карман измазан мелом.

Конечно, то была шутка. Но выдумана она с благородной целью: чтобы показать одержимость этих замечательных педагогов проблемами высшей математики тех лет.

А третий из упомянутых педагогов — Сухомель — такой же симпатичный, уважаемый учитель, буквально влюбленный в свой предмет, в «теоретическую механику». Тоже невысокого роста, в хороших уже годах, с белой (седой), но довольно пышной головой, и тем не менее, весьма подвижный, всегда с хорошим настроением приходил в класс, при удобном случае прибегал к уместному юмору. Показывая, например, математические преобразования на классной доске, он иногда останавливался и говорил: «Здесь, — он показывал один математический узел, — механик бьет по правой щеке математика, а вот здесь, — показывал другой математический узел, — математик с размахом и чувствительно бьет механика по его левой щеке!»

Александр Александрович Мохначев — сугубо гражданский человек, педагог Ленинградского университета с дореволюционным стажем, доступный, общительный, не лишенный умного юмора, пользовался большим уважением. Его, казалось бы, сухой, скучный предмет, преподаваемый нам на общеобразовательном курсе «Экономическая география», он, применяя образные, житейские, похожие на шутку приемы, вплоть до поэтических форм, умел обратить в интересный рассказ, помогавший нам запоминать без особого напряжения содержание его лекций, предмета в целом.

«Представьте себе французского буржуа!» — говорил он. Он спит в пижаме из японского шелка. Бреется бритвой из немецкой стали. Утром пьет бразильский кофе. Ходит в костюме из английской шерсти. Курит гаванские сигары. На десерт употребляет марокканские апельсины. Ездит на американском автомобиле с покрышками на колесах из малайского каучука… и так далее, вплоть до бельгийской электротехники и саксонского фарфора.

А в заключение глубоко вздохнет и с умиленной улыбкой выдохнет со словами: «Ах, как приятно в вечер майский на веранде чай китайский, ром ямайский распивать!»

Правда, для нас, провинциальных парней, не все называемые предметы были понятны. Я, например, впервые услышал такие слова как «пижама», «десерт», «ром», «веранда», не представляя, что это за штучки. В таких случаях преподаватели не отказывались для нас быть «переводчиками».

Нельзя не вспомнить педагога — инструктора Лустало (к сожалению, забыл имя), обучавшего нас плаванию, прыжкам в воду, боксу, фехтованию.

Несмотря на относительно почтенный возраст, наверное, немного за пятьдесят, он был динамичным, подвижным, ходил мелкими, частыми шажками. Дружил с юмором, любил подшутить.

Француз. Вторым в мире переплыл Ла-Манш шириной около 40 км, выступал на ринге бокса в соревнованиях на звание чемпиона Европы. В дореволюционное время он был приглашен в Россию для работы в Морском кадетском корпусе.

«Когда на ринге, — говорил он, — положили мой руль (нос) право на борт (у него нос был чуть свернут направо), я обратился к педагогически-инструкторскому делу».

Перед выездом в Россию, рассказывал он, немного подучил русский язык, но в весьма малом объеме. «Вышел в Петербурге из Варшавского вокзала, обратился к извозчику: „Сколько стоит Васильевский остров?“ Извозчик посмотрел на меня с улыбкой и ответил: „Не знаю, барин“. Поняв, что не то спросил, я пальцем показал извозчику на карету, повторив: „Сколько Васильевский остров?“ Извозчик догадался и ответил: „Пятиалтынный, барин“. Я не знал тогда, — продолжал Лустало, — что это за сумма. Сказал извозчику: „Нет, дорого, полтинник дам“. Извозчик ответил: „Премного благодарен, барин“. Поднял в карету мой багаж и помог в ней занять место».

Слушая его подробные приключения, мы, конечно, смеялись, а порой просто хохотали.

И вот однажды, слушая наш смех, Лустало с серьезным видом сказал: «Чего вы хохочете? Вы еще под стол пешком ходили, а я уже против русского самодержавия боролся!» Мы, приняв позу слушателей, насторожились, чтобы не создавать помех его рассказу. Он сообщил, что в дореволюционные годы в училищном бассейне обучал плаванию дочерей Николая Второго: Татьяну и Ольгу.

«Плывет, барахтается и все свой зад над водой показывает. Сперва я легонько придавливал зад-то ладонью. А он, смотрю, опять на верх вылезает. Надоела мне эта канитель. Как поднимет зад, я по нему ладонью раз… еще поднимет — я раз, раз ладонью. Вот и боролся с самодержавием. По тылам бил!» И вновь взрыв смеха. Замечательный был и человек, и инструктор.