Боевые пловцы Сталина. Воспоминания адмирала ГРУ - Леонид Константинович Бекренев

Глава I. В начале пути

Значусь я уроженцем города Ярославля, хотя местом моего рождения является слобода Коровники, отстоящая от центральной части города в трех-четырех километрах вниз по течению реки Волги, отделенная от центральной части города незастроенными полями, ежегодно заполняемыми вешними водами, и рекой Которосль. Слобода находилась под административным управлением Ярославских властей. Так что я волжанин, ярославец, хотя проживал в этом городе всего лишь 17 с половиной лет.

Родился 2 марта (15 марта по новому стилю) 1907 года. Моя сознательная жизнь зарождалась в преддверии крупных социальных событий, на стыке двух эпох — дореволюционной и послереволюционной. Пришлось быть свидетелем и участником ряда крупных общественно-исторических событий. Встречаться, а иногда и беседовать со значительным количеством людей из числа советских и иностранных политических, военных, общественных деятелей, в той или иной степени, по тем или иным причинам известным мировой истории. Пришлось побывать в ряде стран, познакомиться с жизнью, деятельностью, культурой, условиями проживания их народов. Прошел многолетнюю военную службу. Словом, жизнь дала мне немало доброго материала, которым я и намерен поделиться.

В августе 1914 года началась Первая империалистическая мировая война. В России ее поддержали фабриканты, буржуи. Им она была выгодна, а народ все чаще получал с фронта «казенные письма-похоронки».

Надо заметить, что и церковь тех времен, известная своей черной, реакционной сутью, немало обогащалась на народном горе.

Все это я лично видел и слышал. И не только при случаях, когда мать приводила меня в церковь, но и в те три или четыре месяца 1916 года, когда, будучи учеником церковно-приходской школы, прислуживал в церкви. При каждом богослужении церковь собирала деньги — добровольные подаяния прихожан, панихиды, молебны, таинства (исповедания, причастия), похороны, свадьбы, продажа свечей, просвир (белых маленьких хлебцов), другие поборы в итоге складывались за сезон в десятки, а может, и в сотни тысяч рублей.

Эшелон за эшелоном прибывали в Ярославль поезда с ранеными. Их размещали в помещениях учебных заведений, в некоторых учреждениях, приспособленных для этих целей.

Население посещало госпитали. Одни шли, чтобы навестить родственников или близких, оказавшихся среди раненых, другие — чтобы спросить у раненых, не встречались ли на их ратном пути родной или близкий вопрошающего. С такой целью посещали госпиталь мать и наша старшая сестра, питая надежду узнать хоть что-то о зяте и муже, мобилизованном и направленном на фронт.

Редко кому выпадала случайность узнать что-либо о близком человеке. А вот информацию о положении дел на фронте народ получал от раненых довольно разностороннюю. В слободе, в которой мы проживали, шли разговоры о том, что некоторые бои с германцем, несмотря на храбрость солдат и даже на близость победы, не достигали успеха, поступали приказы отойти с занятых позиций. Говорилось о необеспеченности войск оружием, боеприпасами, о бездарности воинских чинов и даже о предательстве со стороны части фронтового и тылового начальства, завербованного германскими шпионами.

Так уносились сотни, тысячи, а в конечном счете миллионы солдатских жизней за интересы, чуждые трудовому народу. А на фронт отправлялись все новые и новые отмобилизованные возраста. Признаков окончания войны не просматривалось. Условия жизни трудящихся ухудшались из года в год. Росли цены на продукты и товары первой необходимости. Деньги обесценивались. В 1916 году наравне с денежными знаками стала ходить 10-копеечная почтовая марка обычного, малого размера, синего цвета с портретом Николая Второго. Но на эти 10 копеек уже нельзя было купить небольшую булочку с названием «школьная», которая прежде стоила семитку — 2 копейки. Огромные размеры приняла спекуляция. Закрылись продовольственные и товарные магазины, домовые лавки, булочные. Обозначились признаки голода. Народ роптал, возмущался, устраивал демонстрации, хлебные бунты.

Наша семья проживала в рабочей слободе с названием Коровники. На правом берегу Волги, километрах в трех-четырех вниз по течению реки от центральной части Ярославля.

Рано утром 6 июля 1918 года при хорошей солнечной погоде мать пошла на кладбище, что было на Туговой горе, посетить могилу своего мужа — нашего отца. Взяла меня с собой.

Пересекая значительное открытое поле между слободой и Туговой горой, мать обратила внимание на иногда слышимые, но непонятные свистяще-жужжащие, как шмель, звуки. Слышалась оружейная и пулеметная стрельба. Мать еще сказала, что, наверное, стреляют в тире кадетского корпуса, близко находившегося от Туговой горы. В его помещениях располагалась какая-то воинская часть.

При приближении к кладбищу нас окликнули и взмахами рук поторопили к себе люди, скопившиеся у церковной стены на противоположной стороне от центральной части города. Они-то и сообщили нам, что центр города захвачен белогвардейцами, что отряды вооруженных рабочих (красной гвардии) и красноармейцев ведут бои с белогвардейцами, и что звуки, которые мы слышали при пересечении поля, — это звуки шальных пуль. От них-то и укрылись люди у церковного здания.

Минут через 20–30 стрельба заметно поредела. Толпа стала расходиться, прикрываясь домами, заборами, строениями. Мы тоже поспешили домой через то же самое поле, так и не побывав на могиле отца.

В Коровниках уже знали о событиях в городе. Здесь тоже слышались звуки шальных пуль. Жильцы закрывали досками окна домов, обращенные в сторону города. Мы сделали то же самое.

К вечеру того же для по нашему Заводскому переулку прошли одна за другой с небольшим интервалом три-четыре группы мужчин по 4–5 человек в каждой, разношерстно одетых, небритых, ранее в слободе не встречавшихся. Спешили, оглядывались, прижимались к домам и оградам. Видимо опасались тех же шальных пуль. Из города доносилась стрельба. Шли в сторону того же поля, которое утром проходили мы с матерью. За полем — подлесок. За ним — лесной массив, через который проходили железная и проселочная дороги на Кострому, где, как