Кабальеро - Виктор Коллингвуд
— Это в высшей степени непристойно, — севшим голосом прошептала Мария.
— Ещё как! — радостно согласилась тяжело дышащая Беатрис.
— И вы танцуете подобное совершенно добровольно?
— О, да!
Идиллию нарушил отчаянный грохот в дверь. На пороге возник запыхавшийся приказчик с перекошенным лицом человека, у которого на глазах рушится дело всей жизни.
— Донья Беатрис! В леднике вода! — завопил он. — Настил опять провалился, две огромные бочки рухнули, дон Мигель велел срочно…
— Иду! — рявкнула хозяйка. Со стуком поставив бокал, она виновато обернулась к гостье: — Тысяча извинений, донья Мария. Но если я сейчас же не спущусь в подвалы, завтра половина города останется без холодного вина на ужин. И поверьте, мне этого не простят куда вернее, чем любую приписанную распущенность.
— Пожалуй, я поеду, — Мария решительно поднялась с дивана. План трещал по швам. Подойдя вплотную, Беатрис мягко взяла её за руки.
— Умоляю, останьтесь ещё хоть ненадолго. Ваша карета подождёт, а Фёдор пока расскажет, чем в итоге закончилась та уморительная история с индюком.
— Он уже рассказал.
— Тогда пусть научит вас этому чертовски приятному танцу.
Мария посмотрела на вдову таким ледяным взглядом, от которого женщина послабее немедленно потребовала бы священника и усиленную охрану. Но Беатрис была сделана из другого теста.
— Если вы действительно хотите уехать, я сию же минуту прикажу подать экипаж, — спокойно добавила она, отпуская руки гостьи. — Вы мне ровным счетом ничего не должны.
Мария медленно посмотрела на меня.
— Идите спасать свой лёд, Беатрис, — наконец выдохнула она. Чмокнув гостью в щёку, хозяйка пулей вылетела из гостиной, увлекая за собой насмерть перепуганного приказчика. Тяжелая дубовая дверь плотно закрылась. Ефимка за ширмой не издавал ни звука.
Мария осталась стоять возле дивана. До спасительного выхода оставалось не больше десяти шагов; за дверью дежурили верные слуги, во дворе дожидалась запряженная карета. Она всё ещё могла гордо развернуться и уехать, сохранив лицо.
— Этот ваш танец… он действительно очень труден? — спросила она, разглядывая узоры на ковре.
— Первые шаги совершенно простые.
— Я спрашиваю исключительно из праздного любопытства.
— Разумеется, — покладисто согласился я. — И только из-за него. Даже не смел в этом сомневаться, донья Мария.
Сняв с плеч тонкую кружевную накидку, она аккуратно перебросила её через спинку дивана.
— Что ж, покажите!
Я подошёл не сразу, давая ей время свыкнуться с мыслью, что это решение теперь полностью принадлежит ей.
— Левую руку кладите сюда, — я коснулся своего плеча. Мария послушалась, а правую ладонь подала с такой настороженностью, словно подписывала кабальный договор. Пальцы у нее были ледяными.
— Теперь смело шагайте назад.
— Почему именно назад? — она упрямо вздернула подбородок.
— Потому что здесь веду я.
— Весьма удобный танец для властного мужчины.
— Секрет в том, что иногда незримо ведет женщина, — я чуть склонился к ней. — Просто глупый мужчина ни в коем случае не должен этого заметить.
Она понимающе усмехнулась. За ширмой вновь ожила гитара. Умница Ефимка, тонко чувствуя момент, взял темп куда медленнее, чем прежде — всё-таки из этого парня мог выйти толк, если его не убьют до этого времени. Мы сделали первый пробный шаг, но Мария отступила слишком далеко, разрывая дистанцию.
— Ближе, — скомандовал я.
— Так вполне достаточно!
— Для чинного менуэта — несомненно.
— Разве мы не танцуем менуэт?
— В менуэте люди чопорно показывают свое воспитание. Здесь же — обнажают характер.
— Ваш несносный характер я уже имела несчастье видеть.
— В таком случае вам совершенно нечего бояться!
— Именно поэтому мне есть чего опасаться, — парировала она, но всё же послушно шагнула ближе.
Едва моя ладонь по-хозяйски легла ей на талию, я почувствовал живое тепло, пробивающееся сквозь плотную ткань. Жесткий корсет железно держал осанку, а многолетняя привычка к самоконтролю — всё остальное. Я плавно повёл её в сторону, но Мария сбилась с ритма и тяжело наступила мне на сапог.
— Ох, простите ради бога!
— Шагайте. Извинение здесь было абсолютно лишним.
Мы повторили связку, и на этот раз она двинулась абсолютно верно.
— Смотрите не на свои ноги, — посоветовал я.
— А куда же?
— На меня.
— Поверьте, это совершенно не помогает.
— Зато это отменно помогает мне.
— Вам вообще подозрительно многое помогает в этой жизни, граф. В особенности — ваше феноменальное отсутствие стыда.
— Стыд — чувство, полезное исключительно для бедных. Он здорово сокращает непомерные расходы на удовольствия. Мария возмущенно фыркнула, но упрямый взгляд всё-таки подняла, встретившись со мной глазами.
Ещё шаг. Звенящая пауза. Плавный поворот. Поначалу она забрасывала меня вопросами после каждого движения, словно прилежная ученица. Куда ставить ногу? Когда правильно переносить вес? Почему здесь нужно замереть и ждать? Эта пустая болтовня прикрывала непривычную телесную близость лучше любой плотной шали. Пока она аналитически разбирала танец на сухие механические части, можно было легко делать вид, будто моего бедра, скользящего возле её бедра, попросту не существует. Но постепенно вопросы иссякли сами собой. Тело впитывало науку куда быстрее неповоротливой совести.
Музыка гипнотически повторяла один и тот же рисунок, пока Ефимка не начал постепенно добавлять ритму напора. Не торопясь, я уверенно вёл Марию по комнате. Её пальцы, поначалу чопорно лежавшие на моем плече, дрогнули и крепко обхватили его, а скованные шаги обрели кошачью уверенность. На очередном повороте она уже не подумала отшатнуться, скользнув так близко, что я почти почувствовал прикосновение ее груди.
— Так правильно? — хрипловато спросила она.
— Гораздо лучше.
— Вы всем встречным женщинам говорите одно и то же?
— Отнюдь. Некоторым я бессовестно лгу.
— А мне?
— Уверен, вы бы сразу заметили!
— Ваша безграничная самоуверенность — это тяжелейший грех, граф.
— Зато чертовски удобный!
Резко развернув Марию, я пропустил её под своей рукой. Партнёрша споткнулась о тяжелый подол платья и, теряя равновесие,