Июль 1941 года. Книга 6 - Алексей Михайлович Махров

Последняя атака теперь окончательно теряла даже тот минимальный военный смысл, который я пытался в ней найти накануне. Я вспомнил, как двенадцать человек, половина из которых была лишь с пистолетами, нехотя перебегали по склону, залегали, снова поднимались. Тогда мне казалось, что они просто плохо обучены для таких действий. Теперь появилось ещё одно объяснение их поведения. Возможно, они знали или хотя бы догадывались, что настоящего смысла в атаке уже нет.

Вчера я сказал Беккеру: «Получается, они вас в атаку на пулемёт бросили, а сами в тылу остались?» Тогда мне казалось, что я просто язвлю, пытаясь ткнуть пленного носом в поведение его начальства. Теперь выяснялось, что даже эта формулировка была слишком мягкой. Они не остались в тылу. Они сразу сбежали.

Я не испытывал к ним какого–то особого морального презрения за то, что они бросили своих. На войне противник вообще редко соответствует твоим представлениям о чести и морали, а ожидать от немцев благородства было глупо. Если их командиры решили использовать собственных солдат как расходный материал, это была их проблема. Жалеть этих мразей я не собирался. Каждый из них пришёл сюда с оружием, каждый был частью армии, которая уже успела пройти по нашей земле достаточно, чтобы у меня не возникало желания рассуждать о тяжёлой судьбе простого немецкого солдата. Хотели убивать нас, получили своё. Всё честно.

Меня раздражало другое — их обман сработал. Они получили пять или шесть часов преимущества. Вот что имело значение. Всё остальное можно было оставить тем, кто любит рассуждать о морали войны с безопасного расстояния.

Гаврилюк покосился на меня, несколько секунд что–то прикидывая в уме, и тихо произнёс:

— Если Коля видел их ещё до темноты, времени на бегство у них было достаточно.

— Более чем, — согласился я. — А мы всю ночь ждали, думая, что эти деятели где–то здесь затихарились.

— Вот ведь суки, — прокомментировал Гриша.

В его голосе не было возмущения. Просто констатация. Враг оказался достаточно расчётлив, чтобы пожертвовать своими людьми ради нескольких часов форы. Ничего удивительного в этом не было, но беспринципность такого поступка оставляла неприятный привкус.

Дрозденко и Климчук промолчали. Они так и стояли у забора с автоматами в руках, продолжая следить за домами впереди. И правильно делали. Каким бы убедительным ни был рассказ мальчишки, половина деревни всё ещё оставалась непроверенной, а уверенность в том, что трое встреченных в лесу и трое названных Беккером — одни и те же люди, пока основывалась на совпадении количества, времени и направления. Очень хорошем совпадении, почти железном, но всё–таки не поводе забывать про осторожность.

Я тоже заставил себя снова посмотреть на окна домов. За время разговора ничего не изменилось. Деревня по–прежнему молчала. Ни одна дверь не скрипнула, за заборами никто не шевельнулся. Но после рассказа Коли эта тишина воспринималась иначе: не как ожидание засады, а как пустота после бегства.

Гаврилюк, выждав небольшую паузу, негромко спросил:

— Значит, Володь, дальше нет смысла искать?

Я не ответил сразу, взглянув на небо. С восточной стороны леса показалось солнце. Тратить еще полтора–два часа времени на поиски, вероятность успеха которых была ничтожной, в данном случае было непозволительным. Мы и так много потеряли.

Но что делать дальше, я еще не решил. Сразу бросаться в погоню? Но куда? Просто «в сторону болота»? Практически бессмысленно. За ночь немецкие офицеры могли выбраться к лесной дороге, разделиться или наткнуться на своих. Единственной зацепкой оставался Фёдор, которого Аксинья Павловна отправила следом, но где он сейчас и сумел ли вообще удержаться «на хвосте» беглецов, я понятия не имел. Оставалось только признать неприятный факт: сейчас у нас не было никаких толковых данных.

Именно в этот момент со стороны Пинска донёсся глухой рокот моторов.

Сначала я даже решил, что мне показалось. Но через пару секунд низкий гул повторился, стал плотнее, и сомнения исчезли. Двигателей было несколько. Гаврилюк тоже услышал и резко повернул голову.

— Машины!

Климчук с Дрозденко уже смотрели в ту же сторону. Я скинул автомат с плеча и коротко бросил:

— К околице!

Первые десять метров прошли быстрым шагом, но рокот становился всё отчётливее, и Гаврилюк первым сорвался на бег, я тут же последовал за ним, Климчук и Дрозденко не отставали. Дома мелькали по сторонам, тёмные окна и пустые дворы теперь не привлекали внимания. К Клённикам приближались неизвестные машины, и это мгновенно стало главной проблемой.

Улица вывела нас к околице деревни. Отсюда открывался отличный обзор — дорога спускалась вниз по склону, а дальше, за полем, темнела роща. Сверху она казалась широкой полосой, перерезавшей местность. И как раз сейчас в неё въезжали четыре или пять грузовиков. На таком расстоянии мелких деталей было не разглядеть, но общий силуэт я узнал мгновенно — к нам приближались «Опели–Блитц».

— Твою мать… — еле слышно выдохнул Гаврилюк.

На размышления у меня ушло меньше секунды.

— К бою! — скомандовал я.

Группа моментально растянулась вдоль околицы. Гаврилюк залег у крайнего забора слева, Климчук устроился чуть правее дороги, за углом последнего дома, Дрозденко выбрал позицию ещё дальше. Я присел возле ограды так, чтобы видеть спуск и подступы к роще.

Сколько людей сидело в кузовах, я понятия не имел. Пять грузовиков могли привезти столько пехоты, что наша четвёрка была для них скорее мелкой досадной помехой, чем серьёзным препятствием. Но отступать тоже не хотелось. Пока мы имели преимущество высоты, то могли встретить атакующих плотным огнём.

— Володь, если это немцы, нам хана, — негромко произнёс Гаврилюк.

— Заткнись, Гриша! Не мешай мне оценивать масштаб неприятностей, — буркнул я.

Гаврилюк хмыкнул и приник к прицелу, а я продолжил следить за рощей. Ждал, что грузовики проскочат ее и начнут подниматься к нам на холм. Но минуты шли, а ничего подобного не происходило. Более того, один двигатель стих, через несколько секунд замолчал второй, затем третий. Последние два работали чуть дольше, но вскоре и они заглохли. Наступившая тишина показалась подозрительнее прежнего гула.

Мы не двигались. Я чувствовал, как ладони всё сильнее сжимают автомат, и несколько раз перехватывал оружие, пристраивая приклад удобнее к плечу. Внизу, на дороге, не было ни души. Роща казалась неподвижной тёмной массой, и только верхушки деревьев едва шевелились под слабым утренним ветром.

— Почему не лезут? — прошептал Гаврилюк.

— Не знаю, — после долгой паузы ответил я. — Может, высаживаются и строятся на опушке в цепь.

Других объяснений у меня пока не было. Если грузовики привезли пехоту, то логичней всего было спешиться под прикрытием деревьев, растянуться цепью и только