Ловелас. Том 9 - Илья Взоров
Зал совета директоров «Сицилиан-Америкен Траст» строили на вырост, когда банк ещё рассчитывал стать большим. Длинный стол из полированного ореха на двенадцать персон, зелёное сукно на столешнице, тяжёлые кресла с высокими спинками, обитые бордовой кожей. На стене висел портрет основателя банка в золочёной раме, усатого господина с часовой цепочкой; его давно никто не помнил. Окна закрывали двойные шторы. Под потолком медленно вращался вентилятор и гонял по залу табачный дым, никак не решаясь выгнать его совсем.
На столе стояли графины с водой, бутылка «Чивас Ригал», которую никто не трогал, вазочка с колотым льдом, много пепельниц из толстого стекла, раскрытая коробка чикагских сигар и блюдо с пирожными канноли из пекарни через дорогу. Канноли ел только Мальокко.
Рассаживались по старшинству, и это заняло больше времени, чем весь последующий разговор о делах в Нью-Джерси. Во главе стола сел Магаддино. Он был старшим, и в отсутствие Костелло вести собрание выпало ему. Справа от него сел Бонанно, слева Дженовезе. Дальше Анастазия, напротив него Профачи с Мальокко. Луккезе выбрал место в середине стола, лицом к двери, спиной к окнам. Так он садился всегда, в любом ресторане и на любых крестинах.
Консильери и заместители сели во втором ряду, на стульях вдоль стены, за спинами своих донов. Им можно было наклониться и шепнуть на ухо, говорить вслух им было нельзя.
Охрана осталась внизу, во дворе и на лестнице. Двери закрыли.
Магаддино снял очки, протёр их и надел обратно.
— Мы собрались, — сказал он по-сицилийски, медленно, с хрипотцой, — потому что у Томми есть вопросы. И потому что у Джо есть вопросы к Томми. Сначала мелочи, потом серьёзное. Томми, говори.
Луккезе начал с аэропорта.
Айдлуайлд в Квинсе открыли пять лет назад, и он рос как на дрожжах. Грузовые терминалы, склады, профсоюз грузчиков, профсоюз водителей, таможня, через которую каждую ночь проходили меха, часы, швейцарские лекарства и французские духи. Люди Луккезе сидели в профсоюзе водителей грузовиков с самого открытия. Люди Анастазии сидели в профсоюзе грузчиков, потому что Анастазия держал доки и считал, что всё, что выгружают, выгружают его люди.
— Твои ребята в прошлом месяце сняли с рейса из Женевы груз часов, — сказал Луккезе Анастазии без всякого вступления. — С моего склада. Сорок тысяч по оптовой цене.
Анастазия выпустил дым.
— Груз лежал на земле. Земля в доках моя.
— Это не доки, Альберт. Это аэропорт. Самолёты не швартуются.
Бонанно хмыкнул. Анастазия побагровел, но промолчал. Рао за спиной Луккезе раскрыл папку и передал через стол лист бумаги: номер рейса, номер накладной, фамилия кладовщика, который подписал выдачу. Анастазия смотрел на лист долго. Потом сказал своему заместителю Скализе за спиной два слова, и тот кивнул.
— Вернём половину. Остальное за беспокойство.
— Три четверти, — сказал Луккезе. — И твой кладовщик больше не работает в Айдлуайлде.
— Три четверти, — после паузы согласился Анастазия. — Кладовщик и так больше нигде не работает.
Это означало, что кладовщика уже нет. Магаддино кивнул, вопрос был закрыт.
Потом говорили о Лас-Вегасе. Город был открытый, ничей и общий, туда могли заходить все семьи, и все туда заходили. В октябре прошлого года открылась «Сахара», в декабре — «Сэндс», и деньги из касс шли через пустыню в Нью-Йорк, Чикаго и Кливленд в чемоданах, по старой схеме, которую придумал ещё покойный Багси Сигел, пока не начал строить «Фламинго» на общие деньги и не получил за это три пули в голову в Беверли-Хиллз.
— Мой капо в Вегасе, Рокко, жалуется, — сказал Луккезе. — Полиция стала злая. Облавы за облавой. Кто-то их наводит.
— Найди, кто навёл, — сказал Бонанно.
— Уже нашли. Это не наши. Это резвый шериф, которому мало платят.
— Тогда плати шерифу больше, — сказал Дженовезе своим тихим бухгалтерским голосом. — Шериф дешевле адвоката.
Все засмеялись, кроме Профачи. Профачи всё это время сидел, сцепив пальцы на животе, и смотрел на Луккезе. Он ждал. Он знал, ради чего Луккезе собрал людей с трёх штатов в мокрый четверг.
— Есть способ убрать шериф — Томми тут же поднял руки — Нет, нет, без эксцессов, подкинем ему кое-что.
— Да, так можно — согласился Бонанно, все покивали.
Ещё полчаса ушло на музыкальные автоматы в Нью-Джерси, на профсоюз пекарей в Бронксе и на одного судью в Олбани, который вдруг вспомнил о законе и которому нужно было об этом закон заново забыть. Магаддино кивал, иногда спрашивал, кто будет платить, и записывал что-то карандашом в маленький блокнот, хотя все знали, что записей он не хранит и сразу сожжёт. У него так просто лучше работала память.
Мальокко доел третье канноли и вытер сахарную пудру с пальцев.
— Теперь серьёзное, — сказал Магаддино.
Луккезе отпил воды из стакана. Поставил его, положил на сукно изуродованную левую руку.
— Кристофер Миллер, — сказал он.
Никто не пошевелился. Только Мальокко перестал жевать.
— Издатель, — продолжил Луккезе. — Журнал «Ловелас», вы все видели этот журнал, у вас дома его прячут сыновья, а может вы и сами.
Итальянцы заулыбались.
—. Но журнал — мелочь. С зимы этот парень руководит «Херст Корп». Восемнадцать газет. Радиостанции. Телевидение. Агентство новостей. Двадцать два года, а у него в руках половина того, что Америка утром читает за кофе.
— Это мы знаем, — сказал Бонанно. — Ты к чему клонишь?
— К тому, что на этого человека есть заказ. — Луккезе повернул голову к Профачи у. — От Говарда Хьюза. И заказ этот взяла семья Джо.
Все осуждающе посмотрели на Профачи.
Тот разжал пальцы. Перекрестился, как перед едой.
— Это моё дело, Томми, — сказал он по-сицилийски. — Моё и Хьюза. Хьюз мой партнёр. Мои люди сидят в его казино в Вегасе с первого дня, когда там ещё песок мели. Он пришёл ко мне с уважением, он заплатил вперёд. Я взял деньги, я дал слово. Какое тебе до этого дело?
— Мне до этого дело, — Луккезе не повысил голоса,