Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Я стянул с неё кардиган. Потом голубой джемпер через голову, и волосы ей рассыпались по лицу, и она засмеялась сквозь них, тихо:

— Поверить не могу в то, что сейчас происходит!

Под джемпером белая комбинация на тонких бретелях. Я спустил бретельки с плеч. Грудь небольшая, высокая, бледная, я даже заметил несколько веснушек, которые давно не видели солнца. Маленькие розовые соски, затвердели раньше, чем я к ним прикоснулся. Я взял её в ладони, потом губами. Пенелопа глубоко вдохнула сквозь зубы и вцепилась мне в волосы.

— Я… мне…

— Не надо слов!

Я повёл губами ниже, по рёбрам, по животу. Твидовая юбка оказалась на крючках сбоку, я нашёл их на ощупь. Она приподнялась на сиденье, помогая. Юбка, потом пояс с чулками. Чулки я оставил, они меня возбуждают.

Когда я уложил её на кожаный диван, она на секунду закрыла лицо ладонями.

— Не смотри на меня, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что я… Боже. Мы в машине…

— Лимузине! И нас никто не видит, кроме коров.

Она отняла руки от лица и засмеялась.

Я вошёл в неё медленно. Она охнула, напряглась вся, от плеч до пяток, и замерла. Я остановился. Подождал. Поцеловал её в висок. Пенни не была девственницей. Просто сильно зажата.

Девушка открыла глаза, посмотрела на меня в упор, обхватила руками за шею и притянула к себе. Сама подалась мне навстречу.

И то, что было в ней натянуто, как струна, лопнуло.

Она двигалась вместе со мной, сначала сбиваясь с ритма, потом поймав его. Сжимала мне шею. Шептала что-то, и я не сразу понял, что не по-английски. По-шумерски? Она шептала мне Инанну!

Я двигался в ней всё сильнее, всаживаясь до конца, и кожаный диван под нами поскрипывал, а в стекле перегородки дрожало наше отражение.

Я нагнулся к её уху.

— Хочешь самый сумасшедший секс в своей жизни?

— Да, — выдохнула она. — Да, да!

Над нами в потолке была сдвижная крыша с люком. Я нажал кнопку, в салон хлынуло небо, и ветер, и запах яблонь.

Я подхватил её под бёдра и поднял. Пенелопа ахнула, вцепилась мне в плечи. Мы встали на сиденье, вдвоём, и поднялись в люк по грудь. Она впереди, я сзади, прижимаясь к ней всем телом, не выходя из неё.

Ветер ударил в лицо. Её тёмные волосы взлетели и хлестнули меня по щеке.

Дорога была пустая. Мы уже свернули с паркуэя на старое шоссе, на восток, к Массачусетсу, и впереди до самого горизонта тянулась лента асфальта между холмами. Справа и слева шли яблоневые сады в цвету, ряд за рядом, белые и розовые, и лепестки летели с деревьев и садились нам на волосы, на плечи. Я двигался, Пенни громко постанывая, мне подмахивала.

Каменные изгороди, красный амбар с белой звездой на фронтоне. Вдалеке белый шпиль церкви и над ним ястреб, который висел в воздухе на одном месте, будто его прибили к небу гвоздём. И ни одной машины. Только сзади, далеко, маленькая красная точка, в которой Джуди, наверное, уже видела две головы над крышей «Дипломата» и сигналила так, что слышно было и отсюда.

Пенелопа закричала. Громко, во весь голос, в этот пустой майский Коннектикут, раскинув руки на крыше, как на носу корабля.

Я держал её за бёдра и двигался в ней, и восемь колёс «Дипломата» несли нас вперёд так плавно, что мы попадали в ритм с дорогой, и холмы катились навстречу, и лепестки летели, и она кричала, а потом её крик стал ниже, глуше, и она сжалась вся вокруг меня, и я почувствовал, как во мне самом что-то поднимается от поясницы вверх, неудержимо, как волна.

В тихом омуте черти водятся. В очередной раз убедился.

Будь на месте Пенелопы её подружка, ничего бы не было. Отвязная Джуди с её жвачкой, кудрями, обрезанными маникюрными ножницами, и свитером с чужой «H» на груди болтала бы всю дорогу до Массачусетса. Смеялась бы, пила мое шампанское по десятке за бутылку, как недельная зарплата официанта, рассказывала про перфоленту и, наверное, даже дала бы себя поцеловать. А на третьем поцелуе упёрлась бы мне ладонью в грудь и сказала: «Кит, ты милый, но нет». Таких я видел десятки. Девушка, которая всё время на виду, весь свой огонь тратит на разговоры. У неё ничего не копится.

А дочь архидьякона из Солсбери, которая никогда в жизни не ходила на свидание без компаньонки и не может написать по-английски слово «грудь», чуть не снесла мне люк головой.

У этолога Конрада Лоренца, австрийца, который возится с гусями, есть на это целая теория. Он называет её гидравлической моделью, через несколько лет он её опубликует так, что спорить будут все ученые мира. Каждый инстинкт копит энергию, как вода в баке. Чем дольше бак не открывают, тем выше уровень. А открывает его релизер, ключевой стимул: красное брюшко соперника для колюшки, определённый крик для гусёнка и так далее. И вот что интересно: чем больше накопилось, тем слабее нужен стимул. Голодная птица кинется на тень, похожую на муху. Если бак переполнен, клапан срывает от чего угодно, а иногда вообще без повода. Лоренц называет это реакцией вхолостую.

У Пенни бак, видимо, наполнялся лет так с пятнадцати. А может и раньше. Чопорная школа, отец, который называет грудку индейки «белым мясом», хор по воскресеньям, кузина Аннабел, которую выдают замуж за юриста. И два года над табличками, где богиня в подробностях рассказывает пастуху, что именно ей с ним хочется сделать, а мисс Фэрфакс выводит в переводе что-нибудь благопристойное про «сладость нивы». Фрейд сказал бы, что она сублимировала. Учила клинопись вместо того, чтобы целоваться. Только сублимация — не слив, а крышка. Энергия вроде уходит в науку, а уровень в баке всё равно растёт.

А потом пришёл релизер. Мускулистый красивый парень на экзотическом восьмиколёсном золотом лимузине, с баром, занавесками на окнах и журналами, где голые девушки. Плюс шампанское и мужские руки на плечах. И бак взорвался.

Я, конечно, себе льщу. Будь на моём месте кто другой, с «Дипломатом» и журналами, могло случиться то же самое. Может, и не случилось бы. Но сработало же!

Вот и получается, что женская разборчивость стоит дорого, а платит за