Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Ладно, — сказал я. — Пусть десятого.

Пока мы договаривались, Эстер чуть поменяла положение. Перекинула ногу через подлокотник, развернулась ко мне лицом и села верхом. Юбка легла вокруг нас вишнёвым кругом. И начала медленно двигать бёдрами, взад-вперёд, будто устраиваясь поудобнее, хотя устроиться удобнее уже было некуда.

Куда делась усталость после «Уолдорфа», я так и не понял. Всё встало раньше, чем я об этом подумал.

Эстер это почувствовала. Улыбнулась уголком рта, и в улыбке была уже не одна восьмая вызова, а целых три восьмых.

— Прямо тут? — спросил я. — Или пойдём в спальню?

— Хочу прямо тут.

Она приподнялась, сунула руки под юбку, и через секунду что-то белое, кружевное улетело на ковёр, к ножке стола. Потом её пальцы взялись за мой ремень. Пряжка, пуговица, молния. Я приподнялся в кресле, помогая, и брюки вместе со всем остальным съехали до колен.

Эстер опустилась на меня медленно, закусив губу, не отрывая от глаз. Выдохнула. Начала двигаться.

Сначала осторожно, будто проверяла, на месте ли всё. Потом увереннее. Ладони у меня на плечах, юбка колышется, каблуки уперлись в низ кресла. Волосы упали мне на лицо, она откинула их назад и запрокинула голову, и в вырезе блузки ходило горло. Она постанывала, сначала тихо, сквозь зубы, потом громче. Кресло под нами поскрипывало в такт. Быстрее. Ещё быстрее.

Я держал её за попку, под юбкой, и думал о вещах, о которых в такую минуту думать не положено.

Вот она, прелесть беременных девушек. Можно не бояться заделать ребёнка. Он уже есть. Не надо ни резинок, ни расчётов, ни этого вечного «вовремя выйти». Ни о чём не надо думать.

Вообще ни о чём.

И я перестал думать.

Поездка в Кембридж на следующий день оказалась очень кстати. Мне нужно было проветрить голову.

Выехали в семь утра, Хэнк вёл молча. Когда «Дипломат» выбрался из Бронкса на Хатчинсон-Ривер-паркуэй, он не выдержал.

— Босс.

— М-м.

— Мисс Херст вчера вышла из твоего кабинета в девятом часу. Растрепанная вся.

— И?

— С юбкой задом наперёд. Я по молнии заметил. — Хэнк посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Я у лифта стоял, она мимо прошла и кивнула мне, как королева.

Я засмеялся. Рёбра после «Уолдорфа» отозвались, и я засмеялся ещё раз, уже осторожнее.

— И?

— Ты ее…

— Да.

— Как она?

— Old money.

— Ага… Ясно. Старые деньги.

Дальше пошла Меррит-паркуэй. Дорога для богатых: грузовики сюда не пускают, вдоль обочин леса, каменные мосты над дорогой, и все разные, один в виде готической арки, другой с бетонными виноградными лозами, третий с крылатыми фигурами. Хэнк считал мосты и на двенадцатом сбился. Я смотрел в окно. В Коннектикуте был май, всё зеленело так, будто вчера раздали краску.

Ни Гувера, ни Розенбергов, ни Хьюза. Только мосты, листва и Хэнк, который рассказывал, как в детстве в Миннесоте на спор переплыл озеро в октябре.

* * *

Заправились под Фэрфилдом. Колонки там стояли при маленьком беленьком домике в колониальном стиле, с зелёными ставнями и флюгером. Будто не бензин продают, а варенье и клубнику. Над крыльцом висела вывеска «Эссо».

«Дипломат» въехал на площадку, и на заправке всё остановилось. Водители повылезали из машин, заправщик в белом комбинезоне уронил тряпку. Старик, который мыл стекло у своего «Плимута», так и замер со скребком. Из домика вышла толстая женщина в фартуке, посмотрела, ушла обратно и вернулась с мужем. Мальчишка лет десяти, сидевший на ящике с маслом, начал считать колёса вслух и на «восемь» побежал за отцом.

— Вам полный, сэр? — спросил заправщик шофёра, заглядывая под кузов, будто там мог прятаться ещё один мост.

— Полный. И фары протрите.

У соседней колонки стоял маленький красный кабриолет. «Эм-Джи», английский, двухместный, верх откинут, весь такой пряничный, как и вся заправка. Возле него две девушки, брюнетки, и обе смотрели на «Дипломат», раскрыв рты.

Я вышел размять ноги.

Первая, та, что стояла ближе, была невысокая, крепкая, с короткими тёмными кудрями, будто она сама стригла их маникюрными ножницами перед зеркалом. Очки в черепаховой оправе, как у секретарши, с острыми кончиками, кошачьи. На ней была синяя юбка и мужской свитер крупной вязки с гарвардской буквой «H» на груди, явно с чужого плеча, рукава закатаны трижды. Во рту жвачка. В руке ключи от машины, которые она крутила на пальце.

Вторая была выше, тоньше и вся какая-то натянутая, как струна. Тёмные волосы гладко зачёсаны и собраны в узел, ни одного выбившегося волоска. Бледное лицо, большие серые глаза, очень прямая спина. Твидовая юбка до колена, голубой кашемировый джемпер с кардиганом поверх, жемчужинки в ушах. На голове шёлковый платок с лошадьми, завязанный под подбородком, на носу солнечные очки. Она держала в руках дорожные перчатки и не знала, куда их деть.

Кудрявая выплюнула жвачку в урну и сказала:

— Матерь божья. Пенни, это он!

— Кто «он»? — спросила высокая. Голос английский, с гласными, отшлифованными в хорошей школе, без единой американской заусеницы и вязкости во рту.

— Миллер! «Ловелас»! Ты что, газет не читаешь?

— Я читаю «Таймс».

— Вот поэтому ты и не знаешь ничего. — Кудрявая шагнула ко мне. — Мистер Миллер? Это же вы, правда? Простите, я Джуди Кац. Рэдклифф, лингвистика, четвёртый курс Кембриджа. А это Пенелопа Фэрфакс, она из Англии, учит у нас клинопись. Мы едем обратно в универ, были на свадьбе у её кузины в Гринвиче.

— Кристофер, — представился я. — Можно просто Кит.

— Кит! — Джуди обернулась к подруге. — Слышала?

Англичанка внимательно посмотрела на меня, потом на «Дипломат», потом снова на меня. Порозовела.

— Как поживаете, мистер Миллер? — сказала она. Не спросила, а сказала, по-английски, как говорят на приёме у епископа.

— Клинопись? — спросил я, игнорируя этот дебильный английский смол-толк.

— Ассириология. Я здесь на год, по стипендии. Таблички из Ниппура. В основном хозяйственные документы. Списки овец, выдача ячменя.

— Не только овцы, — встряла Джуди. — Расскажи ему про Инанну.

— Джуди!

— Она переводит шумерские любовные песни, — сообщила мне Джуди с огромным удовольствием. — Богиня Инанна и пастух Думузи. Там такое, что ваш журнал отдыхает. Сзади, спереди, боком… Древняя Камасутра. И