Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Англичанка стала пунцовой до ушей.

— Джудит, я тебя убью.

— А вы куда едете? — спросила Джуди, давая подруге прийти в себя. — И что у вас за тачка? Первый раз такую вижу.

— Немецкий Дипломат. А едем к вам в Кембридж. В Гарвард. Вычислительная лаборатория.

Джуди остолбенела.

— На Оксфорд-стрит? К Эйкену?

— К Дику Вандербильту.

— Да я же там подрабатываю! Перфоленту пробиваю по вечерам! Дик, ну конечно, такой длинный, говорят, богач из семьи магнатов! — Она схватила Пенелопу за рукав. — Пенни! Это судьба, давай попросим автограф!

— Мы на бензоколонке, это неприлично — сказала Пенелопа, вырывая руку.

— Мне не трудно. У меня в Дипломате есть все номера Ловеласа, включая первый с Мэрилин. Могу расписаться на них.

— С Монро⁈ — вот это реально проняло англичанку — Фотосессия на красном бархате?

— Ага. Хочешь посмотреть? Распишусь и подарю каждый номер.

— Нам ехать пора…

— Да и нам тоже. Можем поехать вместе.

Я распахнул дверь, девушки как завороженные подошли вплотную к «Дипломату», заглянули в открытую дверь, посмотрели на кожу, на бар, на ковёр. Переглянулись.

— Пенни. Езжай с ним, возьми для меня номерок Ловеласа. Ну пожалуйста!.

— Что⁈

— Езжай с ним в этом Дипломате. Я поеду следом. Мне же никто дома не поверит, если я скажу, что встретила Миллера.

— Джуди, это неприлично!

— Это двести миль приличного шоссе, — сказала Джуди. — И Кит джентльмен. Кит, вы ведь джентльмен?

Я неопределенно покивал. Иногда джентльмен, иногда нет.

Пенелопа посмотрела на меня, на Джуди, на «Дипломат». Сжала перчатки в кулаке. И вдруг, к моему изумлению, кивнула.

— Только до Кембриджа.

— Только до Кембриджа, — согласился я.

Хэнк, стоявший у заднего колеса, наклонился ко мне, пока Джуди и Пенни секретничали, тоже прошептал.

— Сто баксов на то, что она тебе не даст.

— Двести. Подними перегородку.

* * *

Мы выехали с заправки вместе. Красная «Эм-Джи» с Джуди за рулём держалась за нами, метрах в тридцати, и девушка время от времени сигналила и махала рукой. Мы остались вдвоём в салоне, где можно было вытянуть ноги и не достать до противоположного дивана.

Пенелопа сидела на самом краю, прямая, будто проглотила указку, колени вместе, перчатки на коленях. Платок она так и не сняла.

Я достал из бара бутылку «Кристалла», открыл шампанское. Пробка хлопнула в потолок. Налил ей в хрустальный стакан из бара, себе на донышко.

— За Инанну, — сказал я.

Она отпила. Подумала. Отпила ещё.

— Тут есть телефон⁈ — Пенни увидела трубку на панели.

— Есть. Радиотелефон. Хочешь позвонить куда-нибудь?

— Не-ет.

Я достал пачку журналов, написал на первой странице номера с Монро — «Пенни, в этой жизни ты можешь все!», расписался.

Девушка прочитала надпись, заулыбалась. Потом начала листать номер.

Первые десять минут она молчала, только переворачивала страницы, аккуратно, за уголок, будто это были таблички из Ниппура. Я же подливал шампанское, говорил тосты. Потом начала спрашивать, комментировать. Сначала по одной фразе, потом не останавливаясь.

— Боже мой. Эти девушки… Они все такие… смелые. Решились же раздеться. Перед фотографом. А потом это напечатали, и их мамы это видели. — Она перевернула страницу. — Вот эта похожа на мою кузину Аннабел. Ту, которая вчера выходила замуж. Ой. Нет. Непохожа. У Аннабел точно нет такой груди.

Щёки у неё розовели всё сильнее, но она не закрывала журнал. Перешла ко второму номеру, к третьему.

— Вы знаете, у шумеров… В песнях про Инанну… Она там говорит пастуху… — Она запнулась. — Я переводила на прошлой неделе, профессор Крамер сказал, что мой перевод слишком сдержанный. Сказал: «Мисс Фэрфакс, это любовная песня, а не церковное объявление». А я не могу. У меня рука не пишет такие слова.

Она отпила ещё. Это был уже второй бокал.

— Моему отцу пятьдесят восемь лет, и он ни разу в жизни не произнёс слово «грудь». Даже про индейку на Рождество он говорит «белое мясо». А я сижу в «Дипломате» с Кристофером Миллером и смотрю на голых девушек. Если он узнает, он сначала умрёт, а потом отлучит меня от церкви. Причём в таком порядке.

Я засмеялся. Она тоже, коротко, испуганно, будто сама удивилась своей шутке.

— Ты какая-то закрепощённая, — сказал я. — Как будто тебя заколотили в ящик и отправили почтой.

— Я англичанка.

— Это не болезнь, это лечится.

Лекарство было известно. Третий бокал шампанского, потом четвертый. И все это без закуски, на голодный желудок. Может, конечно, девушки поели перед дорогой или в процессе, но что-то я засомневался, глядя, как быстро хмелеет Пенни. Сначала она тихо смеялась моим шуткам, прикрыв рот руками. Потом уже громко, хлопая меня по плечу. Я открыл вторую бутылку, придвинулся к девушке.

Шутки стали откровеннее, потом я предложил массаж:

— Давай я тебе плечи разомну. Ты сидишь так, будто сейчас тебя вызовут к доске читать клинопись.

— Нет такой науки, Кит!

Она посмотрела на меня поверх журнала. Долго. Потом сняла платок, сложила его вчетверо и положила на сиденье. Повернулась ко мне спиной.

Я положил ладони ей на плечи. Под голубым кашемиром мышцы были каменные, как у человека, который полдня держал на вытянутых руках чемодан. Я начал медленно, большими пальцами, от шеи к плечам, и через минуту услышал, как она выдохнула. Ещё через минуту плечи опустились. Она закрыла глаза и чуть наклонила голову вперёд, листая последний, майский номер.

«Дипломат» шёл плавно. Восемь колёс глотали ямы так, что в бокале на баре не дрожало шампанское. За окном тянулись коннектикутские холмы, каменные изгороди, красные амбары, белые церкви с острыми шпилями.

Я вытащил шпильки у неё из узла, одну за другой, и сложил на ковёр. Волосы упали ей на плечи, тяжёлые, тёмные, пахнущие чем-то цветочным.

Пальцы переместились ниже, к лопаткам, потом к шее, к впадинке под затылком. Она не шевелилась. Я наклонился и поцеловал её туда. В шею, сзади, где начинаются волосы.

Пенелопа вздрогнула, замерла.

Потом повернулась ко мне. Глаза у неё были не испуганные. Серые, очень внимательные, и в них было что-то такое, чего я на заправке не заметил.

Она поцеловала меня первой.

Целовалась она неумело, но