Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Профачи этого так не оставит, — сказал Рао.

— Не оставит, — согласился Луккезе. — Но теперь, если с мальчишкой что-то случится, это будет не Хьюз против Миллера. Это будет Профачи против Комиссии. А против Комиссии Джо не пойдёт. Он слишком любит себя.

Он сел в машину. На Малберри-стрит пекарь уже закрывал ставни, и из пекарни пахло горячим сахаром. Машина тронулась, разбрызгивая лужи, и поехала в сторону Лонг-Айленда.

В зале совета директоров уборщик собрал со стола пустые стаканы, высыпал в мусорное ведро пепел из пепельниц, в том числе пепел чикагской телеграммы, и доел последнее канноли, оставшееся на блюде.

Внутри лаборатория оказалась совсем не университетской. Ни дубовых панелей, ни портретов профессоров в мантиях. Бетонный пол, выкрашенный серой краской, длинный коридор с лампами дневного света под потолком, запах машинного масла и табака. За стеклянными дверями мелькали люди в белых халатах и в рубашках с закатанными рукавами. У одной двери стоял ещё один военный моряк, совсем молоденький.

Дик толкнул двойные двери в конце коридора.

— Тут твой монстр? — поинтересовался я.

— Ага. Вот он. Знакомься.

Я шагнул через порог. Здесь было холодно, как в погребе: под потолком гудели вентиляционные короба, и сквозь их гул шло другое гудение, ровное, электрическое, будто в стенах работал трансформатор.

Комната была большая, метров двадцать на десять. И её всю занимали шкафы. Серые, высокие, в рост человека, с закруглёнными углами, расставленные буквой «П» и рядами, как книжные полки в библиотеке. На каждом табличка: IBM, номер. У некоторых дверцы были открыты, и внутри, ряд за рядом, светились радиолампы, тысячи ламп. Оранжевые нити накала мерцали за стеклом, как свечки в соборе.

— IBM 701, — сказал Дик тихо, почти благоговейно. — «Оборонный калькулятор». Так его называют в самой IBM.

У дальней стены стоял пульт: длинная серая панель, усыпанная лампочками и тумблерами, и за ним сидел парень в белом халате, который, не оборачиваясь, что-то переключал. Справа, в ряд, стояли высокие шкафы со стеклянными дверцами, и за стеклом крутились бобины магнитной ленты, рывками, то быстро, то медленно, то замирая. Слева — машины для перфокарт. Одна глотала колоду, выплёвывая карточки с сухим шелестом, другая что-то печатала на широкой бумажной ленте с металлическим лязгом.

— Рассказывай, — потребовал я.

Дик расцвёл: его зал, его машина. Он ждал этого вопроса три недели.

— Первый экземпляр поставили в декабре, в штаб-квартире IBM на Мэдисон-авеню, прямо на первом этаже, за витринным стеклом, чтобы прохожие с улицы видели. Нам привезли в числе первых. Пентагон выбил.

— Сколько их запланировано?

— Говорят, штук двадцать. Не больше. Лос-Аламос, Ливермор, «Локхид», «Дуглас», «Боинг», Бюро погоды. Ну и мы. Очередь расписана на два года вперёд.

— Как быстро он считает?

— Шестнадцать тысяч сложений в секунду. — Дик подождал, пока я осознаю. — Шестнадцать тысяч, Кит. Механический арифмометр делает три. Умножение — две тысячи в секунду. То, что человек считает неделю, этот делает за минуту.

— Сколько ламп?

— Около четырёх тысяч. И каждые несколько часов какая-нибудь перегорает. — Он кивнул на парня у пульта. — Вон Стэн. Его работа — найти, какая. У него ящик запасных и паяльник. Иногда находит за пять минут. Иногда за три часа.

— А это что?

Я подошёл к шкафу, у которого одна дверца была стеклянная. За стеклом в несколько рядов стояли маленькие круглые экраны, как от осциллографа. На каждом светилась сетка мелких зелёных точек. Точки дрожали, гасли и вспыхивали снова.

— Память, — сказал Дик. — Трубки Уильямса. Семьдесят две штуки. Каждая точка — один бит. Ты знаешь, что такое бит?

Я кивнул.

— Светится — единица. Не светится — ноль. Всего две тысячи слов по тридцать шесть бит.

Я смотрел на мерцающие зелёные точки. Данные. Можно было увидеть данные глазами.

— Точки гаснут, — сказал Дик. — Их надо всё время подсвечивать заново, тысячи раз в секунду, иначе забываются. Чувствительные, как невеста перед свадьбой. Хлопнешь дверью — потеряешь данные. Пройдёт мимо грузовик по Оксфорд-стрит — потеряешь данные. Мы здесь все ходим на цыпочках. Видишь, у двери табличка?

На табличке у двери было написано от руки: «НЕ ХЛОПАТЬ».

— А на ленте?

— Это уже долговременная память. Магнитная лента и барабан. Медленно, но надёжно. А всё, что заходит в машину, заходит с перфокарт. Вон тот аппарат читает сто пятьдесят карточек в минуту.

— Сколько это стоит?

— Продаж нет, только аренда. Около десяти тысяч в месяц, если по прайсу. Плюс инженеры IBM, которые здесь живут. Плюс электричество, как у небольшого завода. Плюс кондиционирование. — Дик погладил ближайший шкаф. — Нам её дали военные, через университетский контракт. Но если бы покупать… под миллион наверно.

— Почему только аренда?

— Потому что старик Уотсон так велел. У IBM никто ничего не покупает. Ни табуляторы, ни сортировщики, ни перфораторы. Ты платишь каждый месяц до конца жизни, а машина остаётся их. Гениально, если подумать. Прямо подписка, как на твои газеты и журналы, только по десять кусков в месяц.

Я обошёл зал по кругу. Всё гудело, мерцало и вздрагивало, а Стэн за пультом щёлкнул тумблером, и одна из лент побежала быстрее.

— Дик, — сказал я осторожно. — А ты не думал, что её можно сделать меньше?

— Кого?

— Вот такую вычислительную машину.

Дик посмотрел на меня поверх очков.

— Ты про транзисторы?

— И про них тоже.

— Слышал, конечно. Bell Labs. — Он пожал плечами. — Капризные, дорогие, их мало, на них пока ничего серьёзного не собрали. Может, лет через десять.

— Через пять. — Я остановился у шкафа с лампами. — Я тут в Германии познакомился с одним инженером. Умный дядька, из старой школы, авиаконструктор. Восемь лет просидел у русских в закрытом городке, чертил, считал. Мы просидели с ним полночи в пивной. Обсудили, куда развиваются компьютеры. Есть кое-какие идеи. Лампы — заменить транзисторами, и вместо этажа будет шкаф, вместо котельной вентилятор. Программирование — сделать так, чтобы машине можно было писать почти человеческими словами, а она сама переводила в цифры. А память…

— Трубки, — сказал Дик, кивнув на зелёные