Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Миллер не газетчик, — Профачи пожал плечами. — Он печатает голых девок. Какой он газетчик? Он сутенёр с типографией.

— Он хозяин восемнадцати газет, Джо.

— Тем более. Хозяин — это не репортёр. Правило про репортёров.

Анастазия засмеялся коротким лающим смешком.

— Джо прав, — сказал он. — Правило про тех, кто пишет. А не про тех, кто платит тем, кто пишет.

Луккезе посмотрел на Анастазию, и тот замолчал. Ссориться с Трёхпалым дважды за один вечер Анастазия не хотел, часы из Женевы были ещё свежи.

— Хорошо, — сказал Луккезе. — Давайте посчитаем, раз Джо любит считать. Джо, сколько тебе дал Хьюз?

Профачи помедлил.

— Это между мной и Хьюзом.

— Пятьдесят тысяч вперёд, — сказал Луккезе. — И ещё пятьдесят после. Я знаю, потому что половину вперёд ты отвёз в Палермо через моего же человека в Айдлуайлде. Сто тысяч. Хорошие деньги. Теперь смотри, что будет дальше. Миллера находят в канаве. На следующее утро восемнадцать газет выходят с его портретом в траурной рамке. Не одна статья, Джо. Восемнадцать газет, каждый день, полгода. Радио. Телевидение, которое у него есть, а у Кефовера в пятьдесят первом не было своего. Фрэнк, — Луккезе повернулся к пустому, по сути, креслу, где сидел Дженовезе, — Фрэнк сейчас в Атланте. За что? За то, что показали по телевизору его руки. Одни руки. Вито, сколько это стоило нашей семье?

Дженовезе снял очки и посмотрел на стёкла на свет.

— Много, — сказал он — Все вышло слишком дорого в итоге.

— Много, — повторил Луккезе. — А тут покажут не руки. Покажут тебя, Джо. Твою часовню. Твоё масло «Мама Мия». Твою золотую корону для Мадонны. Сенат соберёт новую комиссию, и в ней будут сидеть не какой-то провинциал из Теннесси, а люди которые крышуют Миллера. И это все за сто тысяч Говарда Хьюза.

Профачи покраснел. Мешки под глазами налились тёмным.

— Ты угрожаешь мне?

— Нет, я считаю. И у меня выходит, что Миллер всем нам обойдется слишком дорого.

— Ты защищаешь своего человека, — Профачи подался вперёд. — Все знают. Ты принимал этого Миллера у себя в Лидо-Бич. На первом причастии своего крестника. Он привёл с собой Монро, твои люди потом неделю рассказывали, как она ела у тебя спагетти. Он подарил тебе какую-то старую Библию. Ты взял у него подарок, Томми, а теперь сидишь здесь и рассказываешь нам про правила двадцать девятого года.

За спиной Профачи громко засопел Мальокко.

Луккезе помолчал. Рао за его спиной не шевелился.

— Да, — сказал Луккезе. — Он был у меня в доме. Он пришёл с уважением, как ты говоришь про Хьюза. Он не просил у меня денег или защиты. Он попросил, чтобы его не убивали за то, чего он не делал. И он помог моим людям в Вегасе, когда полиция пришла с собакой. Это Миллер спрятал товар. Без него Рокко и двое моих ребят сейчас сидели бы в Карсон-Сити, и твоё масло, Джо, никак бы им не помогло. Так что да. Он мне друг. И я пришёл сюда сказать, при всех, чтобы потом никто не говорил, что Томми сделал что-то за спиной.

Он откинулся в кресле.

— И ещё одно, Джо. Ты говоришь, Хьюз твой партнёр. Ты видел его в последний месяц? Ты видел его глаза? Он глотает таблетки горстями. Он не спит по трое суток, а потом сидит в тёмной комнате и не выходит. На мальчишнике у себя он при свидетелях рассказывал, что убьёт Миллера. При свидетелях, Джо. Заказчик, который сам болтает о заказе, — это не партнёр. Это свидетель обвинения, который пока не знает, что он свидетель.

В зале стало слышно, как гудит вентилятор под потолком. Магаддино смотрел в свой блокнот.

Бонанно первым нарушил паузу. Он поправил бутоньерку.

— Если Хьюз болтает, — сказал он, — то Хьюз проблема. Не Миллер.

— Хьюз платит, — сказал Профачи упрямо.

— Хьюз платит тебе, — сказал Дженовезе. — А Сенат будет спрашивать нас всех. Зачем нам проблемы?

Анастазия раздавил окурок в пепельнице и посмотрел на Профачи с сожалением, с каким смотрят на человека, который поставил всё на одну лошадь, а лошадь захромала на старте.

— Джо, — сказал он, — я бы тоже взял эти деньги. Но я бы их не стал брать от сумасшедшего.

Магаддино закрыл блокнот.

— Голосуем, — сказал старик — Кто против заказа?

Он поднял руку первым. Бонанно поднял свою. Дженовезе поднял руку, не отрывая локтя от стола. Анастазия посмотрел на Профачи, вздохнул и поднял руку. Луккезе поднял правую руку, целую. Рао положил на сукно телеграмму из Чикаго, вернее, то, что от неё осталось: пепел в стеклянной пепельнице. Голос Аккардо Магаддино посчитал на словах.

Профачи сидел, сцепив пальцы на животе. Губы у него шевелились. Может быть, он молился. Может быть, считал.

— Заказ на Миллера снимается, — сказал Магаддино. — Правило есть правило. Джо, ты вернёшь Хьюзу деньги. Скажешь, что Комиссия не разрешила. Можешь сказать, что тебе жаль. Хьюз поймёт.

— А если не поймёт? — тихо спросил Профачи.

— Тогда, — сказал Магаддино, — у тебя будет другой вопрос к Комиссии. И мы его тоже рассмотрим.

Профачи медленно перекрестился. Встал. Мальокко, кряхтя, поднялся следом, стряхивая с жилета пудру от канноли.

У двери Профачи остановился и обернулся к Луккезе.

— Ты сегодня выиграл, Томми, — сказал он. — Из-за мальчишки, который печатает голых девок. Я это запомню.

— Запомни, — согласился Луккезе. — У тебя хорошая память, Джо. И осведомители в моей семье.

Профачи ничего не ответил. Дверь за ним закрылась мягко, на хорошо смазанных петлях.

Разъезжались так же, по одному. Анастазия уехал первым, хлопнув дверцей так, что в соседнем доме зажглось окно. Дженовезе уехал вторым, ни с кем не попрощавшись. Магаддино спускался по лестнице долго, отдыхая на каждой площадке, и на последней ступеньке сказал Луккезе, не оборачиваясь:

— Твой издатель теперь должен тебе, Томми. Не забудь ему об этом сказать.

— Он знает, — ответил Луккезе.

Во дворе он остановился, застегнул пиджак