Путь Стратега 5 - Саша Токсик
Парень сидел на мху, серый от тины по самую грудь, и с него текла рыжая болотная вода. Зубы у него стучали так, что фляга дважды скользнула мимо рта, и Василиса в конце концов сама придержала ему голову, как больному. После третьего глотка его перестало трясти, а на щеках проступил румянец.
— Виноват, господин Стратег, — зашептал он, как только смог говорить. — Я же помочь хотел…
— Потом, — оборвал я. — Пей и молчи.
Ругать его сейчас было бессмысленно, да и незачем. Он испугался сильнее любого из нас и урок запомнит на всю жизнь без моих слов. К тому же виноват был не только он. Я велел идти след в след, а сказать, что у ключей лёд подмыт снизу и к краю полыньи нельзя подходить даже в болотоступах, не додумался. Хорошо ещё, что жаба спала крепко. Проснись она в ту минуту, парень так и остался бы в трясине у нее перед носом, и спасать было бы уже некого.
На мху и кочках болотоступы держали отлично, но тянуть на них из ямы тяжёлую тушу было нельзя, потому что под таким весом мы бы сами ушли в трясину. Я приказал стелить поверх топи настил из жердей, которые бойцы несли с собой от самого камня. Укладывали их от кочки к кочке без единого стука, передвигаясь по одному. Через полчаса мы стояли вплотную к коряге, а жаба внизу так и не проснулась.
Эти полчаса показались мне длиннее всего вчерашнего дня. Жерди передавали из рук в руки, как стекло, и каждую опускали на мох сначала одним концом, потом другим. Лёха показывал бойцам жестами, куда класть следующую, и за всё время не произнёс ни слова, что, впрочем, для него было делом привычным. От таких жестов сейчас было больше толку, чем от любых приказов. Дышали все через раз, пар изо рта висел облачком над каждым, и каждый раз, когда под чьим-нибудь сапогом хрустел иней, весь отряд оборачивался на белую прядь у коряги. Она висела на месте и не качалась. Я уже понял, что по ней можно судить о сне жабы не хуже, чем по дыму из трубы судят о печи.
План у нас был простой: подсунуть под спящую жабу сеть, вытащить ее на настил и сразу засыпать льдом, чтобы от холода она проспала всю дорогу до Дальней.
От бочек со льдом, которые бойцы поставили на настил позади нас, тянуло таким холодом, что мох вокруг них быстро побелел, а у парня, который придерживал крышку, рукавицы покрылись инеем. Василиса поставила к бочкам двоих своих помощников с черпаками и шёпотом велела без ее слова ничего не трогать. Попади лёд в воду раньше времени, полынья схватится коркой, и сеть мы уже не вытащим.
Работали длинными шестами, чтобы никто случайно не задел ядовитую шкуру. Сначала разгребли ил вокруг ямы, затем Ростислав с Лёхой подвели под мутанта край травяной сети и начали понемногу протягивать ее под брюхо.
Вблизи жаба оказалась ещё больше, чем мне помнилось с лета. Из ила торчал только край спины, бугристой и тускло-фиолетовой, как старый синяк, но даже по этому краю было понятно, что сама туша не меньше вола. Спина медленно поднималась и опускалась, и с каждым вдохом из воды поднимался новый клочок тумана. Ростислав стоял на коленях на краю настила и подводил сеть короткими рывками, на палец, не больше, а после каждого рывка замирал. Несмотря на холод, у него по виску текла тонкая струйка пота.
Но на середине дело встало. Коряга вросла в дно намертво, жаба забилась прямо под нее, и сеть упёрлась в толстые корни. Ростислав потянул раз, другой, и с каждым рывком туман над полыньёй густел. Хуже того, солнце поднималось всё выше, иней на мху растаял, а вместе с воздухом согревалась и вода. Времени у нас оставалось мало.
— Корни не пускают, — шепнул Ростислав. — Если будем тянуть дальше, можем разбудить.
Лёха молча показал на топор у себя за поясом, потом на корягу. Я прикинул. Рубить ствол в двух шагах от спящего мутанта было сомнительной затеей, но другого пути я не видел. Прийти сюда ещё раз завтра утром мы не могли: льда в бочках было в обрез, да и вторая ночь на болоте никому здоровья не прибавила бы. Я кивнул.
Я считал удары про себя. На пятом туман у коряги вздрогнул, и Лёха простоял с поднятым топором, пока тот снова не успокоился. На десятом кто-то из бойцов за моей спиной шёпотом начал читать что-то вроде молитвы, и Василиса на него цыкнула.
Лёха между ударами даже не вытирал лоб, и пот капал с его бровей прямо на жерди. Елисей стоял рядом со мной совершенно спокойный и даже, кажется, с любопытством разглядывал фиолетовую спину под водой.
Пришлось подрубать корягу у самой воды, где ствол уходил в тину. Лёха бил топором коротко и точно, а после каждого удара мы все замирали и смотрели на полынью, не проснулась ли жаба, и только потом он бил снова. Наконец подгнившее дерево поддалось, ствол обвязали верёвками, и бойцы тихо оттащили его по настилу в сторону. Сеть легла под жабу целиком.
— Хорошо спит, — едва слышно сказал он. — Дышит глубоко. Наш Митяй после репы так же сопит.
И в этот миг жаба открыла глаза.
Из полыньи ударил пар, и через секунду во все стороны разом повалил густой туман. Не прошло и полуминуты, как я перестал видеть собственную вытянутую руку. Весь отряд стоял посреди топи вслепую.
Туман был не такой, как над рекой по утрам. Он стоял сплошной стеной, мокрый и тёплый, с кислым болотным запахом, и скоро тулуп на плечах отяжелел от сырости. Хуже всего было со звуками: голос человека в двух шагах казался далёким, а плеск воды доносился сразу отовсюду. Я стоял на настиле и честно не мог сказать, где теперь полынья, а где кочка, с которой мы пришли. Точно я знал только одно: под ногами у меня жерди.
Рядом глухо выругался Ростислав. Следом из мути донёсся сухой треск —