Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

Каждого из списка тех, к кому должен вернуться, я берег тем, что скрывал себя. Прятал годами и рассказывал, только когда не оставалось ничего иного, когда вставал выбор между правдой и прямой ложью.

Я не решал разжать этот внутренний спазм. Он разжался сам, от бессилия. Последний Дух ушел в щит, щит погас, и вместе с ним отпустило то, что я стискивал в себе с того самого момента, когда Звездный сказал: «Ты Практик, и за это убивают».

Осталась тишина. Гроза отодвинулась, гром доходил глухо, ливень бил по лицу, а я его почти не чувствовал. Пальцы на древке разжались бы тоже, но древко лежало у меня на сгибе локтя. Фома что-то говорил, а я не разбирал слов.

И в этой тишине нашелся совсем простой вопрос. После всех этих лет, что мне пришлось скрываться даже от любимых, что осталось моего? Кем… кем был Я?

Магом я звался с первого дня. Это было очевидное вранье: складное, удобное, с Кольцом и бумагами. Я был Практиком, но не до конца, а в лучшем случае наполовину, и даже эту половину прятал уже почти десять лет.

Еще я был чуть-чуть Зверем благодаря Вирру, но в этом по-настоящему никогда сам себе не признавался и не считал чем-то рациональным. Вирр звал меня родней, а Агата в ту ночь в лесу увидела во мне человека и пошла на меня с когтями.

Котов по приемной семье. Червин по Мильску и по жетону под доспехом. Пламенев по Звездному. Каждую фамилию я носил честно, пока она была нужна, но сейчас не отозвалась ни одна. Ясеневым родился и пробыл им полгода, до детдома. Из этого полугода я не помнил ни одного дня.

Жилы проступили в сером метрах в ста и пошли на меня. Потом из тучи показалась голова с раскрытой пастью. Свет от нее был такой, что резало глаза. Крушитель лежал у меня на сгибе левой руки. Я его не поднял.

Змей шел на меня, а я глядел на него и никуда не спешил. Время, и без того еле тянувшееся, теперь почти встало. Каждую каплю ливня, видимую в узком тоннеле, окруженном тьмой, я мог бы проводить глазами до самой земли.

Фома так и висел передо мной, спиной к Змею. Он молчал и смотрел мне в лицо.

Чужая ладонь у меня на груди. Целитель Коллегии не отнимал ее четыре минуты, а я сидел с Ядром, задвинутым в Ладу, с Оком, свернутым в Лелю, и боялся вдохнуть. Под ладонью должно было быть пусто. Я сделал так, чтобы там было пусто.

Волна ректора. Он не отпускал ее дольше, чем положено. Я стоял посреди кабинета, считал удары сердца, а то, как назло, частило. Потом он сказал, что я допущен, и колени на секунду ослабели.

Арена и алый шлейф за плечами, пущенный не для дела, для трибун. Практику я выдавал за магию огня так долго, что врать об этом давно перестало быть трудно. Око я сворачивал в комок всякий раз, когда рядом оказывался кто-то сильнее.

Ложь, ложь, ложь!

Оглядка была со мной всегда. Входя в любую комнату, я первым делом находил, кто в ней сильнее меня и откуда прилетит. В любом лесу за каждым камнем кто-то стоял, даже когда там никого не было. Даже во сне, казалось, не мог расслабиться: вдруг кто-то подкрадется, возьмет меня за руку и прочтет, что я не тот, за кого себя выдаю?

Это не сделало меня трусом. Трус не висел бы сейчас перед пастью Демона. Но на мир через нее я привык глядеть как в кривое зеркало. Сначала угроза, потом человек. Сначала оценка рисков, потом дружба. Сначала мысли о последствиях, потом любовь.

Борис учил меня класть удар молота, а я первые дни прикидывал, что он успел во мне разглядеть. Лене я сказал целых семь слов правды и считал это откровенностью.

А родись я кем-нибудь попроще? Обычным человеком в той же деревне? Или Магом — настоящим, с честными Кругами, без вранья на проверках?

Было бы тише и, пожалуй, даже счастливее. Я спал бы на спине, а не лицом к двери. Никто не шел бы за мной туда, откуда не возвращаются. На руках у меня не было бы столько крови друзей и врагов. Я ведь так и не привык убивать. Наловчился, это да, стал в этом даже очень хорош. Но не более того. И я помнил каждого, кого лишил жизни.

Если бы…

Пасть была уже в полусотне метров, и на все эти «если бы» у меня оставалось совсем немного времени. Но под «если бы» лежало нечто гораздо тяжелее. Грудь свело, горло перехватило, а по лицу потекло, и ливень тут был ни при чем.

Борис у горна. Тихон с ладонью на колене. Лена над пустотой за гребнем. Виктор, от которого не осталось даже тела. Яков. Те девятеро, не сумевших прорваться на Сферу, под камнями у горного озера.

Я стоял перед пастью Демона с секирой на сгибе руки и плакал по ним всем сразу. Остановить слезы даже не пробовал.

Плакал я и по дому, которого не было, — там, на острове. По свету в окнах, по отцу, которого не знал. По целой жизни, где ничего этого не случилось. И сквозь слезы прошла простая мысль. Человек, проживший тихо, с лавкой и чистыми руками, был бы хорошим человеком. Только это был бы уже кто-то другой.

У него не было бы Вирра, потому что волчонка своей кровью он бы кормить не стал. Не было бы Агаты и Теи. Не было бы Наташи. Не было бы Фаи, ведь звать ее сестрой я научился лишь на корабле. Ни одного из тех, ради кого я всю жизнь твердил себе «нельзя умирать».

Все они были у меня только потому, что я это я. Вот такой, какой получился. На острове я дошел до половины этой мысли и решил, что дошел до конца. Принял имя, а про остальное не подумал спросить. Но сейчас…

Я и есть я. С Практикой, которую