Кинопольский волк - Александр Накул

— Влево. Солнце вон там заходит, значит пришли мы оттуда.

Остановка «Волчье-Ягодное» показалась так быстро, что Лакс осмелился подумать, что дальше у них всё пойдёт хорошо. Но вспомнил, что в лесу сейчас начинается дуэль — а она не может не начаться, ведь Луна уже поднялась в небо и очень скоро и у Мардагаляна, и у Гамидова не останется другого оружия, кроме волчьего — и понял, что ошибается.

— Всё поехало, — заметил он.

— Ты о чём?

— Когда я ехал сюда, всё было более-менее понятно. Я поступаю в университет, у моего дяди клиника, моего деда убили какие-нибудь исламисты, чтобы он не успел вмешаться в чеченские дела. Теперь оказалось, что всё это — одно большое волчье дело. И ты обратила внимание, что в нём не работают никакие объяснения? Те версии, которые Коалиция придумала для себя, ничуть не надёжней, чем те, которые она выпускает наружу. Мы напустили дыма, я согласен, — но теперь и сами в нём заблудились. Вот что плохо.

— Я думаю, это потому…

Чёрная, бесшумная машина выскользнула, словно тень, с шоссе и замерла, перегородив им дорогу. Лакс шагнул вперёд, одновременно прикидывая, удастся ли им в случае чего броситься через дорогу.

За распахнувшейся дверью, однако, сидел Апраксин.

— Как вы, ребята?

— Всё в порядке, — ответила за двоих Копи, — Гамидов пытался спрятаться в лесу Мардагаляна. Теперь они на даче Триколича, обсуждают конфликт в Карабахе.

— Фух, ну хоть эти нашлись, — Апраксин щёлкнул кнопкой, освобождая задние двери, — Давайте, забирайтесь. Перебазируемся.

— Что случилось-то?

— По дороге расскажу. А где третий?

Лакс и Копи переглянулись.

— Он сказал, что хочет устроить концерт…

В следующую секунду все трое поняли, что настоящий ужас им ещё только предстоит.

Глядя в затылок Апраксину, Лакс решил, что теперь совсем по-другому понимает выражение «оборотни в погонах».

Автомобиль затормозил перед домиком Бирюкевича. Апраксин выбежал наружу, крикнув водителю что-то неразборчивое. Лакс представил, каково ехать в одной машине с тремя волками… или, точнее, с четырьмя, считая Лучевского. Впрочем, эти волки были в чём-то людьми, а значит, не такие кусачие.

Апраксин вернулся.

— Всё намного хуже. Гони через деревню до клуба.

— А как выглядит клуб?

— Он в дорическом стиле, не ошибёшься.

Волчье-Ягодное промелькнуло за окнами за полминуты — и дома, и ограда с башней, и жёлтая змея газопровода — словно кто-то прокрутил в ускоренном режиме весь их вчерашний день. Потом была небольшая пустая дорога, а затем опять показались домики, разбегавшиеся от небольшого холма. На холме действительно стоял небольшой кубик цвета золотого песчаника и с тремя белыми колоннами по фасаду, напоминавший скорее беседку, чем общественное здание.

— Идём пешком, — сообщил Апраксин, — чтобы внимания не привлекать. Сколько у нас ещё времени?

— Примерно час, — отозвалась Копи.

— Уложимся.

Они вышли наружу и двинулись по улице. Навстречу шли трое деревенских парней. Они были весьма возбуждены, но Волченя быстро почувствовал, что угрозы нет, потому что по сторонам не смотрели.

— Не, ребят, этот звук такой, у-у-у… Сложный дерзкий.

— Ага. Почти как у «Секс Пистолз», когда они в Киеве с симфоническим оркестром.

— И всё скромно так, этот, как его — минимализм!

Апраксин проводил их взглядом.

— Слушай, биолог, — тихо произнёс он, — Шизофрения — она воздушно-капельным не передаётся?

— Она врождённая.

— Это хорошо. Слушаем внимательно, никого не трогаем. Если начинает ехать крыша — говорим.

Следующими были две старушки.

— Ох как играли, как играли-то…

— Аж душа уходила!

— А воть звук-то полифоничный!

— Ага! Основной мотив идёт фоном и снова начинаеть, когда громка!

— Лёгкая музыка, правильная. Почти второй «Лидзеппелин»!

— Но мотивы-то фанковые, Никифоровна, фанковые!

— Это всё эта, как его… Постмодернизьмистическая поетика!

Два морщинистых лица так и вспыхнули при этом слове.

Апраксин отступил в сторону и долго смотрел им вслед.

— Ситуация усложняется, — сказал он, — В селе явная аномалия. Дальше идём осторожно. Не говорим умных слов.

Окна в клубе были тёмными, но дверь оставалось приоткрытой. Они осторожно подошли и заглянули в окно.

Крохотный полутёмный зал уже опустел. Только на сцене сидели на стульях двое и разливали по стаканом нечто, цветом и запахом похожее на «Бердяевку». Слева сидел серьёзного вида человек в очках и кепочке, по виду — председатель садового кооператива. Справа — Лучевский. Его трэшевые волосы опять стояли торчком.

— Речь идёт о новом тренде в мировой философии, — объяснял Лучевский, — Подобно идеям Декарта, давшим толчок математике и создавшим новую методологию, идеи Деррида и Бодрийяра способны произвести ментальную революцию и помочь нам достигнуть третьей сингулярности, вы понимаете? Их уже внедрили в программирование, в идею нейросетей, фильм «Матрица», опять же. Я думаю, идеи симулякров, плато, деконструкции произведут революцию в сельском хозяйстве. Постмодернизм на селе станет революцией, сопоставимой с изобретением трактора или самогона. Особенно в животноводстве.

— Да, в этом мы когда-то были впереди всей планеты, — ответил председатель садового кооператива, — Почти как в космонавтике, только ещё больше. Вот не просто так все эти Бодрийяры раньше были марксистами. И у нас ещё в советское время всё это начинали внедрять. Колхозная жизнь и плановое производство — это самый настоящий симулякр. А потом и деконструкция началась.

— Вот-вот, — Лучевский тряхнул головой, — И сейчас в условиях дегегемонии и глобализации необходимо сделать следующий шаг и выйти наконец на новое плато. С хорошей рекламой в наше время можно продать даже молоко деревянной коровы. Так что нет никаких сомнений — приложение идей Деррида к животноводству даст взрывной кумулятивный эффект! Ведь и литература, и наука, и сельское хозяйство, и крупный рогатый скот есть Бытие, а значит, допускает перенос методов. Теперь уже ясно — мир начинается там, где кончается труд и порядок означаемого никогда не одновременен порядку означающего! А значит, только когда мы избавимся от устаревших воззрений, у нас сразу же появятся новые и мы