КОМСОМОЛ-6 - Ольга Войлошникова

И всё это «великолепие» заровняли казаки и «вроде как ситуативные союзники». И дети, конечно. Дети, которые, рогом упёршись, хотят остаться — а вдруг ещё где погеройствовать удастся⁈

А по шапке кому прилетит?..

Так что я Иванова прекрасно понимал. Я, вообще ещё не решил, оставлять всю эту шарашку в моём отряде или нет. И если нет, то как их заставить выполнить приказ об эвакуации?

Девчонки — ладно. Марья считает, что миссию выполнила. Таня поняла, что природнице на войне не просто тяжко — изматывающе. Надеюсь, обе согласятся с Ивановым лететь.

Кстати, надо будет нажать ещё на то, что увечным в пути сопровождение требуется.

Вот тоже верно.

А с парнями? У того же Багратиона-Уральского такое воспитание, мама моя. И тебе боевые выходы, и «экскурсии» в тот страшенный рудник-тюрьму. А Киря? Как я могу приказать архимагу? Он взбрыкнёт да и сбежит куда-нить, на сей раз вовсе уж независимо — собственный партизанский отряд организовывать! Уж не лучше ли, чтоб под присмотром?

Он ведь давно уже осознаёт свою силу. Родине предан. Горяч? А кто в семнадцать лет холоден-то? Неопытен? Так в кабинетах сидя, опыта и не приобретёшь. И вообще, я б его воспитателям выговор выдал. Как у нас говорили, с занесением в грудную клетку. Пережали парня до того, что сбежал! А не по уму ли было ему на фронте задачу организовать? Пусть с наставниками.

Ах, не по закону! Восемнадцати нет!

И что? Батя вон, четырнадцати не дожидаясь, на первый контракт ушёл. Кажись, Родине от этого только польза…

Нет, пережали. Всё совершенства ждут. Так можно и вовсе золотое яйцо не высидеть. Вот Кирюха и рванул…

Ладно. Будем думать. Дашков без «Феникса» не улетит. А Гию одного с девчонками странно отсылать. Значит, оба младших минимум на две недели останутся. И как-то себя покажут.

Что ж. Будем посмотреть.

Я ПРИХОЖУ В ЯРОСТЬ

Нижняя Австрия, бывший город Нойленгбах, зона прорыва

31 января 1948 года, вечер

Аркадий

Между прочим, оставался ещё Ванька, который запросто может пойти на принцип и без Кирилла отказаться возвращаться. Он, хоть и младше на год, при Кирюхе своеобразным стабилизатором работает, рассудительный наш.

Я с досадой пнул подвернувшийся под ногу камешек.

И чего Кирюхе приспичило на войну бежать?..

А сам-то!

Я от полного недовольства собой. Уж себе давай врать не будем.

А у него? Ты головой-то подумай. Сидишь ты, весь из себя очень сильный, но…

Но, чего?

Но — бесполезный! Даже вот слабосилок Аркаша воюет в тылу, и судя по докладам, у него это отлично получается!

Давай только без бахвальства.

Да какое бахвальство? Чистые факты!

Н-да… Да понятно это всё. Но досадно, что разруливать последствия великокняжеских терзаний придётся именно мне!

И тут произошло нечто, напрочь вытеснившее из моей головы все предыдущие переживания. Сперва я услышал негромкие слова, на которые среагировал, как на тревожный сигнал:

— А ента тут откудова, понять я не могу?

— Да какая теперь разница, Матвеич? Мож, с италийцами просочилась? Совсем молодая девка, а туда же, на войну… Ох-хо-хо, горюшко… Берём!

Что⁈

Я в единый миг развернулся, чтобы увидеть, как двое казаков укладывают на носилки тело, накрытое куском зелёного брезента.

— Взяли! — сказал Матвеич.

Носилки качнулись, и из-под ткани соскользнула вниз рука в сером рукаве. А на запястье — браслетик из бусин нанизанный, по девчачьей моде. Маша такие тоже делает.

Рука тонкая, девичья…

И звериный нюх мне уже явственно сигналил, что не мужчина передо мной!

Девки у нас в единичном количестве, всех по пальцам перечесть можно!

Не чувствуя ног, я шагнул к носилкам:

— Погодите, братцы… — откинул край брезентухи.

Совершенно незнакомое лицо.

В висках стучало в унисон с отрывистыми мыслями.

Не италийка. Те все в особых доспехах были.

И не англы. Их я сам приветствовал — там одни дядьки-ветераны прибыли.

Да и форма у них не такая. Чёрная форма у ОʼКонноровских бойцов была. Чёрная.

И наши все в чёрной да в италийской болотной.

А эта…

В голове прям молот забухал, отказываясь верить.

Серая форма. Серая форма без знаков различия…

Твою-то дивизию!

Почему я решил, что Третье отделение последует только за Кирюхой, если они и меня всю жизнь пасли⁈

Я поправил покойнице руку, накрыл тканью.

— Идите.

А сам в три дёрганных прыжка отдалился в сторону и позвал:

— Хотару! Коля!

Оба тут же проявились. И морды, главное, такие, будто догадались, что я их распекать собираюсь, но не могут понять — за что?

А внутри меня клокотала такая ярость, что я едва сдерживал рык:

— И давно вы, други мои любезные, знаете, что за мной незримо приглядывают?

Они покосились друг на друга растерянно.

— И не вздумайте говорить мне, что вы их не распознали!

— Так ить… распознали, понимаешь, как же без того… — развёл руками Коля. — Только ить у них же бумаженция от главного управления Третьего отделения, понимаешь…

— И что тебе та бумаженция⁈ — яростно прошипел я, чувствуя, как слова клокочут в горле.

— За подписью генерала, понимаешь… — Коля поёжился. — А я ить — рядовой…

— Какой рядовой? Какой рядовой⁈ Тебя смерть от присяги избавила, ты не осознаёшь, Коля⁈

— Ну и всё равно, — упрямо сказал сапёр, — я солдат русской армии, и им останусь — как же я генеральского приказа…

— Я вообще понять не могу, что не так, Аригатаси? — растерянно сказала Хотару. — Присмотр Третьего отделения был за тобой всегда… всегда… Мы же это обсуждали?

Тут я натурально зарычал:

— Всегда, да! Но не тогда, когда перед моим носом помахали иллюзией самостоятельности!!! — Хотару отшатнулась, сжимая плечи. — И не во время войны, ты разве не понимаешь⁈ Я должен был знать, что рядом находится кто-то из наших. Должен был, чтобы соразмерять… Ар-р-р-рх! Если сейчас я ударю во все стороны сиренью — что мы получим? Ещё несколько неопознанных трупов в форме без знаков различия⁈ Может быть, мы проверим⁈

Воздух вокруг задрожал, и на некотором расстоянии от нас проявилось четыре фигуры в таком же обмундировании,