Кабальеро - Виктор Коллингвуд
— Крепость. На чужом берегу. Чудесно! — вполголоса обронил Лисянский и уткнулся в свою чашку.
Резанов выслушал меня до конца, что случалось с ним нечасто.
— Крепости без высочайшей воли я ставить не могу, граф. И обсуждать её здесь, под испанскими окнами, не стану. — Он поднял ладонь, пресекая возражения. — Однако место велю обследовать. Тихо, под видом промысла. Сочтите людей, припас, оборону. С тамошними родами сговоритесь о торге. А там поглядим. И чтобы ни одна душа из здешних об этом не прознала.
А я и не думал спорить. Через неделю Николай Петрович будет излагать этот план как собственный, к бабке не ходи. Да и на здоровье! С японскими подарками вышло, как ожидалось, идут на презенты начальству и налажен «обмен подарками».
— И ещё, господа, — добавил я. — Пусть учёные гуляют по округе, пока мы стоим тут. Лангсдорф расспрашивает, Тилезиус рисует, Горнер стучит молотком по камушкам. Наука прикроет, что угодно. Заодно поглядим, что за камушки водятся в этом краю.
— Одного золота вам мало, граф? — Резанов глянул на меня с усмешкой.
— Золота, Николай Петрович, всегда мало! Проверено.
На том и порешили. Общий завтрак и разбор полётов утром, визиты, миссия, склады днём, приёмы вечером. Резанов заодно просветил меня насчёт здешней политической географии. Оказывается, Калифорний теперь две, Нижняя и Верхняя, их разделили всего пару лет назад. А Сан-Франциско тут называют миссию да крепость. При якорной стоянке тоже есть горстка домишек, зовётся Уэрба-Буэна, только городом это не назовёт и пьяный боцман. Я только вздохнул. Ничего. Город здесь будет, уж я-то знаю. Пока же стало понятно, почему испанский контроль над этим краем держится на честном слове. Некому и нечем контролировать.
Ближе к полудню к нашему постою прибежал босой мучачо лет десяти и с поклоном подал сложенную бумагу. Комендант дон Хосе Дарио Аргуэльо имел честь просить русских кавальеро нынче вечером к себе. Лангсдорф перевёл, Ефимка от щедрот выдал посыльному сухарь с патокой, и мальчишка умчался, сверкая пятками. А я велел готовить парадный мундир. Первый выход в здешний свет надо было отыграть на все сто.
* * *
Вечером мы — Резанов, Сукин, Хвостов и мичман Давыдов — явились в пресидио, где комендант давал приём. Тут уже собрались сливки местного общества.
Таковых оказалось человек сорок на всю Верхнюю Калифорнию. В основном это были офицеры, отставники, хозяева окрестных ранчо с семьями, два монаха-францисканца. Эти люди жили в глинобитных комнатах с земляным полом, а держались так, будто за спиной у каждого Эскориал и три галеона с серебром. Мужчины носили короткие куртки с позументами, яркие кушаки, поверх пончо, шпоры на сапогах с колёсами в ладонь величиной. По местной моде они оковывали серебром всё, что можно, от уздечки до рукояти ножа.
Женщины выглядели им под стать. Черноокие красавицы носили тёмные вязаные юбки, тончайшие белые рубашки, и покрывала поверх, которыми здешние сеньоры драпировались с таким искусством, что любая парижская модистка удавилась бы от зависти. Они держались в седле не хуже мужей и в разговоре за словом в карман не лезли.
А совсем другая Калифорния жила вокруг этого дворянского островка. Индейцы миссии, вакеро, метисы, слуги. Они подавали, седлали, пасли, таскали, готовили. На один расшитый кушак приходилось десятка два рабочих рук тут, и никто их не замечал.
Подавали местное вино и «бренди». Я попробовал этот бренди и мысленно вздохнул. Даже до стандартов коньяка VSOP не дотягивает. Впрочем, для пунша и для расчётов с индейцами пойдёт.
Играли гитара и скрипка, танцевали здешний танец «фанданго». Музыка начинается бойко, потом всё медленнее и томнее, пара сходится ближе и ближе, и вдруг всё замирает, кавалер и дама стоят друг против друга, а зала не дышит. Старики и старухи подпевали и следили за танцем так, будто на кону стояли их собственные сердца.
На этом празднике жизни оказалось целых два русских аристократа, и нас принимали по-разному. Резанов как посланник императора, серьёзный и государственный человек, котировался очень высоко: мужчины смотрели с уважением, дамы с интересом. Но он был тут уже не первый день. А вот меня они видели впервые, так что все взоры были обращены на меня.
Сам я с интересом рассматривал дочь коменданта, Кончиту. Девочка как девочка, пятнадцать лет, живая, глазастая, привыкла, что вся округа вертится вокруг неё. Но когда она слушала Резанова, глаза у неё делались такие, что мне стало ясно, откуда у камергера румянец. Дела! Похоже, наш вдовец влип всерьёз.
За Кончитой, как коршун за цыплёнком, приглядывала матушка, донья Мария Игнасия. Испанка слегка за тридцать лет, всё ещё красавица, из тех женщин, по которым сразу видно, какой станет дочь лет через двадцать. Веер в её руках ходил, как дирижёрская палочка. Одно движение, и Кончита отступала от собеседника на шаг. Тут же держался и её старший сын, дон Луис, командир здешнего гарнизона. Этот смотрел на гостей спокойно и цепко, службу знал и, похоже, единственный в семье считал не гостей, а ружья.
Возле Кончиты то и дело оказывался молодой офицер, дон Эстебан де Санта-Анна. Наездник, каких поискать, фехтовальщик, из семьи, которой принадлежит половина окрестных стад. Держался он безукоризненно. Но когда Резанов наклонился к ушку Кончиты, и та засмеялась, Эстебан зыркнул на камергера с такой злобой, что тут всё стало понятно без всякого Лангсдорфа.
Улучив минуту, Резанов отвёл меня к окну и вполголоса, почти со стоном, заговорил:
— Видите этого ангела во плоти, граф? Я хочу встречаться с ней как можно чаще. А возможно это лишь на приёмах вроде нынешнего. Тут всё так строго! Дуэньи, офицеры, падре. А донья Мария следит за нею, как сыч!
— Не вопрос, Николай Петрович. Устрою вам приём. Наш, русский, ответный. С фейерверком, с диковинами, с напитками, каких этот берег не пробовал. Комендант с семейством будет первым гостем, куда же без него.
Камергер посмотрел на меня так, будто я пообещал ему ключи от рая. А я уже прикидывал, что для такого дела понадобится. Выходило, что многое.
Тут за спиной у меня раздался женский голос. По-французски, с мягким испанским акцентом:
— Скажите, сеньор конде, правда ли, что у вас в России медведи ходят прямо по улицам?
Я обернулся. Молодая дама, тёмные смешливые