Кабальеро - Виктор Коллингвуд
— Ну и где город? — невольно спросил я вслух. — Где Сан-Франциско?
Города не было. Глинобитный четырёхугольник с глухими стенами торчал на голом холме за песчаными дюнами, ни единого окна наружу, и одни ворота на всю крепость. За стеной виднелись крыши одноэтажных домишек. Дальше маячила колокольня миссии за пастбищами. Между ними тянулась пыльная дорога, а скот бродил по холмам без всякого пастуха, и его было больше, чем людей во всей округе. Всё! Конец списка достопримечательностей.
А я-то уже раскатал губу! Думал, что увижу хоть зачаток настоящего города после года среди скал, елей и копчёной рыбы. Ну там, набережную, склады, кабаки, игорные дома, бордели… Да хотя бы вывески, живых людей в человеческой одежде. Ага, щас! Военная ферма при монастыре, вот что это было. Я поспешил лет на тридцать до настоящего Сан-Франциско и на полтора века — до небоскрёбов. Обидно, чёрт побери!
В общем, место отличное, а охраны нет. Залив, в котором поместится весь флот России и всех европейских стран. Якорные стоянки на любой вкус. Лес, вода, земля, дармовое мясо ходит своим ходом по холмам. И всё это богатство охраняют четыре десятка солдат при оплывшей батарее да монахи с индейцами. Слабый хозяин при жирном наследстве. Я видел много таких в девяностые. Плохо они кончили. Плохо.
Шлюпка тем временем вернулась от «Юноны». Хвостов доложился испанцам честь по чести, представил нас вторым судном кругосветной экспедиции, с учёными и русскими, вызволенными из плена. Молодец, всё сделал, как уговорено. Осталось не испортить.
Нельзя было просто встать на рейд и сидеть тихо. Вход в испанские гавани запрещён иностранным кораблям, и чем скромнее мы будем себя вести, тем быстрее нас начнут спрашивать, кто такие и что вынюхиваем. Оправдываться? Ну, уж нет. Я разучился оправдываться ещё в девяносто третьем! Значит, будем устраивать представление.
В первую шлюпку я посадил учёных, Ефимку и Черныша. Я велел нашим учёным немцам нацепить очки и сделать самые умные физиономии, на какие они способны, Ефимке выдал цилиндр и наказал держать голову так, будто он родился в нём. Черныш уселся на носу шлюпки и сам, без всяких указаний, изобразил хорошего пёсика. Пусть испанцы гадают с берега, что за цирк к ним приплыл и сколько стоит билет. Сам я надел парадный мундир со всем блеском, какой пережил два океана.
Молодой офицер с десятком солдат ждал нас на берегу. Солдаты выглядели затёрто, мундиры выгорели до цвета здешней травы, зато офицер держал спину, как на королевском смотру. Я первым сошёл на песок и не торопясь оглядел встречающих, будто опоздавшую обслугу.
Офицер выпалил длинную фразу по-испански и красиво раскланялся. Само собой, я не понял из всей этой тирады ни слова. По-русски он, понятное дело, тоже ни бельмеса, а французского, похоже, здешние гарнизонные командиры не проходили. Приплыли!
Тут нас выручил Лангсдорф. Он медленно, с расстановкой заговорил по-португальски, офицер закивал, и, в конце концов, они кое-как поняли друг друга. Выждав паузу, я небрежно бросил:
— Граф Толстой, участник кругосветной экспедиции, догонял «Неву».
Лангсдорф перевёл. Офицер глянул на меня с уважением после слова «конт», козырнул, солдаты подобрались. Титул работал тут не хуже государственной печати, на каком языке ни произноси. Офицер всё же промямлил что-то про запрет входа для иностранных судов. А я и бровью не повёл:
— А мы, любезный, в вашу гавань и не заходили. Нас течением занесло. Сами видели, какая у вас тут вода в воротах. Против неё никакой парус не сдюжит.
Лангсдорф перевёл это, не моргнув глазом. Офицер посмотрел на пролив, где прилив как раз доламывал зыбь, потом на меня и не стал спорить. Все знали течение здесь, а с графьями предпочитали не связываться. А Черныш подошёл к испанцу, обнюхал ботфорт и завилял хвостом. Считаю, дипломатические отношения были установлены.
Багаж, Савву и Ивана свезли следующими рейсами. На рыжую Саввину бородищу и на Ивана, которого ещё пошатывало от слабости, офицер посмотрел с явным подозрением. Этих двоих отродясь не было в судовой роли. Пресекая вопрос, я поднял ладонь:
— Се — русские люди, томившиеся в плену у индейцев и освобождённые мной!
И я прибавил, что отныне чувствую ответственность за них перед Богом и государем, а потому вожу с собою и с рук не спускаю. Лангсдорф добросовестно перевёл всю эту декларацию на португальский. Офицер переварил, перекрестился на слове «плен» и повёл нас к коменданту.
Я не увидел Америки. Ладно. Значит, Америку ещё предстоит построить здесь. Желательно — русскую. И я в доле!
* * *
Утром за мной прислали солдата, и я отправился в пресидио. Поглядеть, так сказать, вблизи на местную власть.
Изнутри крепость выглядела ещё печальнее, чем с моря. Пыльный двор прятался за глухими стенами, крытая галерея тянулась по кругу, под навесом темнели двери жилых клетушек. Полы земляные, стены белёные, ни печи, ни камина, хотя ночи здесь совсем не жаркие.
Нас с поклонами проводили к коменданту. Оказалось, начальник провинции жил беднее нашего ситкинского приказчика. Из всей роскоши в зале, куда меня привели, имелись лишь длинный стол, лавки, пара кресел с высокими спинками и соломенная циновка. Зато двери в залу были такие, что в них можно въехать верхом, и, судя по следам копыт на земляном полу, здесь иногда так и делали.
Резанов уже ждал, Хвостов и Лисянский при нём. Камергера было не узнать. В Ново-Архангельске он, бывало, ходил по палубе корабля в халате и не брился по нескольку дней, а тут нарядился франтом и стоял перед нами румяный, надушенный и помолодевший лет на десять. Я поначалу списал это на калифорнийский воздух, но быстро догадывался, что у здешнего климата есть ещё помощница с именем, тонкой талией и хорошей фигуркой.
Испанцев не позвали на этот завтрак, и правильно сделали. В Мадриде за такие разговоры без лишних слов каждому дали бы лет по десять.
Дальше я выложил всё по порядку. Промысел и новые карты. Хайда и выкупленный Савва. Сквомиш с их огородами. Масквим, Иван и уговор о шкурах. Медно-железная осыпь на острове, образцы в ящике. И главное, бухта с террасой в нескольких днях хода к северу отсюда. Вода, лес, земля, зверь, и далеко до испанцев. Хвостов разложил карту и всё подтвердил коротко, без красот, как положено моряку. Место годное, подход промерен, одна беда, стоянка открытая, с выгрузкой не забалуешь в свежую погоду.
— К чему я веду, господа, — подытожил я. —