Кабальеро - Виктор Коллингвуд
Она слушала так, будто он приоткрыл ей дверь в другой, огромный мир из пыльного гарнизонного мирка. Соседние землевладельцы, молодые офицеры Президио, вся её будущая жизнь была расписана здесь на годы вперёд и умещалась в трёх днях верховой езды. А этот сдержанный вельможа видел Петербург, Лондон и Японию, говорил с императором и пришёл сюда через два океана.
Признаний не прозвучало в тот вечер. Разговор просто дважды угасал и дважды возобновлялся, потому что оба искали повода продолжить его. А прощаясь, Резанов задержал её руку на лишнее мгновение, а Кончита спросила, будет ли он на празднике в миссии. Простая учтивость не требовала такой поспешности.
Дела между тем сладились. Дон Хосе не разрешил продажи, такое было не в его власти, но не нашёл возражений в инструкциях против обмена подарками между добрыми соседями. Русские дарили сукно, железо и японские диковины, испанцы отдаривались мукой, зерном и овощами, и бумага была чиста. Оставалась одна закавыка: «Юнона», которой не полагалось быть в порту. Её решили убрать с глаз, и это устроило всех. Резанов поручил Хвостову принять часть провизии, идти на север и искать удобное место для промысла морского бобра.
Сам Резанов остался при «Неве» закреплять достигнутое. Так он объяснил Хвостову, и это была правда, хоть и не вся. Приёмы всю жизнь были для него работой. А теперь он ждал праздника в миссии, и провизия с переговорами были тут ни при чём.
* * *
Мы шли двое суток к югу, и Хвостов всю дорогу показывал мне берег, как приказчик залежалый товар. Вот бухта, где нет пресной воды. Вот удобный пляж, за которым сразу встаёт обрыв, и наверх не втащишь ни бревна. Вот речка с добрым лугом, но подход через камни, на которых все наши шлюпки останутся в первый же шторм. Я слушал и мотал на ус. Выходило, что мы не тычем пальцем в первую попавшуюся бухту, а перебираем дюжину и отбраковываем.
Берег открылся на третье утро, от которого у меня внутри знакомо щёлкнуло. Над водой поднималась ровная терраса, просторная, как плац, за ней тёмной стеной стоял лес, и ручей сбегал в море. Берег просматривался с террасы на вёрсты в обе стороны. Хвостов тут же охладил мой пыл. Стоянка открытая, зыбь бьёт прямо в берег, и выгрузка будет опасным делом в свежую погоду. Он заметил это ещё в первый проход и оттого держал бухту в сомнительных.
Всё так, спорить не о чем. А только у прежних стоянок не было и половины здешнего. Ручей, судя по руслу, не пересыхал и в сушь, строевой лес подходил к самой террасе. Тут можно было пахать, почти не корчуя, возвышенность сама просилась под укрепление, и это место лежало далеко от испанцев. Я предложил не жалеть дня и исследовать берег как следует, и Хвостов согласился, прикинув погоду. На берег пошла смешанная партия: я с Хвостовым, Мезенцев с промышленными, оба учёных, Горнер и два десятка ружей прикрытия. Алеуты рассыпались на байдарках вдоль берега.
Каждый смотрел на эту землю по-своему, и было любо-дорого смотреть. Промышленные искали звериные следы, прикидывали, где сушить шкуры и вытаскивать лодки, где рубить зимовье. Тилезиус бродил по террасе, ковыряя почву носком сапога. Хвостов с помощником промеряли глубины с ялика. Алеуты подтвердили главное не прошло и двух часов. Бобровые поля начинались прямо у берега. Они устроили одну погоню больше для проверки, и зверь оказался вовсе непуганый! Промышленные оживились, как гончие. Зверь означал немедленные и понятные деньги для них.
А я стоял на террасе и сводил это место в уме с той поляной у северного залива. Надо отдать должное Тилезиусу, он не отступился от скепсиса и здесь. Он говорил, что первый урожай ещё ничего не доказывает, а два неудачных лета подряд кладут любое поселение в гроб. Лангсдорф почти кричал в ответ, что как раз потому и нельзя тащить сюда русскую деревню в готовом виде. Надо строить хозяйство под здешний климат, подбирать злаки и корнеплоды, заводить скот.
Горнер обстучал лес, не встревая в учёный спор, прошёл вверх вдоль ручья и доложил мне отдельно. Лес даст и дома, и склад, и стены. Перепад воды со временем позволит поставить колесо и гонять хоть пилу, хоть жернова, но сперва нужны люди, инструмент и год работы. Старший из промышленных, тот самый, что растирал землю в ладони у северного залива, уже водил Мезенцева по террасе и показывал, где лягут огороды, где склады, а где дорога к воде.
Потом Ефимка, лазавший с Чернышом по опушке, прибежал с известием, что в лесу люди. Точнее, следы людей. Тропа, старое кострище, вешала для рыбы и брошенная корзина такого плетения, что хоть воду носи в ней. Берег был обжитой, и тут нечему было удивляться.
Хозяева показались на дальнем краю террасы через час. Несколько человек, и я первым делом отметил, чего нет при них. Ни деревянных доспехов, ни боевых лодок, ни строя, которым тлинкиты умеют показать гостю его место ещё до первого слова. Они одеты просто, при копьях, но держат их, как посохи. Они стояли и настороженно смотрели на нашу вооружённую ораву, однако без вызова. Это был совсем другой народ, и к нему нужна была другая мерка. Никакого общего языка не имелось, вся моя толмаческая цепочка кончалась далеко на севере. Мезенцев вынес топор, отрез ткани и связку бус на открытое место, положил на камень и увёл людей назад.
Пришлось ждать до сумерек. Дозорный доложил уже в лагере у костров, что подарок взят. А утром корзина с вяленой рыбой и сладковатыми кореньями лежала на том же камне. Ещё не пахло ни договором, ни разрешением селиться тут, но всякий честный торг начинался как раз с такого на моей памяти. Нас увидели и согласились говорить.
Хвостов предложил пока ограничиться отметкой на карте. У него был приказ искать место для промысловой базы, а не занимать землю, и никто не давал ему полномочий строить крепости. Я кивнул, а сам пересчитывал про себя. Зверь в воде, вода в ручье, земля на террасе, лес за нею, и пятая карта, которой не увидишь глазами: вёрсты и вёрсты до ближайшего испанского поста. На руках собирался целый стрит, и было бы грех не разыграть его!
* * *
Вечером мы собрались у костра