Последний Начертатель Пустоты - Оливер Ло

Горн позади него захлебнулся воздухом, ударил себя ладонями по коленям и расхохотался так, что вместе со скамьёй опрокинулся навзничь на широкую спину спящего Тянь Ба. Медведь недовольно буркнул, но даже не проснулся.

Ши Эр между тем с любопытством потянулась к оставленной чашке дяди Бао, чтобы проверить, из-за чего взрослые подняли такой крик. Девочка взяла глиняную посудину обеими руками, сунула нос к краю и глубоко втянула воздух.

В следующую секунду она зажмурилась, чихнула два раза подряд, потёрла нос кулачком и с презрением отодвинула чашку:

— Фу. Горькое и щиплется. Взрослые пьют всякую гадость.

Под общий хохот Тай Цзин, сидевший поодаль с сухой тряпицей и перекованным мечом на коленях, тихо улыбнулся и посмотрел на Мина:

— Через пару дней я тоже отправлюсь в путь, Мин. Вернусь в Дом Лазурного Клинка.

Мин повернул к нему голову:

— Старейшины больше не косятся?

— Пусть косятся сколько влезет, — ответил мечник, проводя пальцем по тёмной стали клинка, который вчера выправил для него Бай Сянь. — В нашем родовом зале сейчас лежит «Лазурный Рассвет» моего прадеда. В Разломе меч принял меня, но моей собственной силы для него еще не достаточно. Я вернул его в ножны предков, но ненадолго. Буду тренироваться, пока не смогу взять «Лазурный Рассвет» собственной рукой — уже по праву своего Намерения.

Мин встретил его взгляд и кивнул:

— Возьмёшь, Тай. В следующий раз сразимся в тренировочном бою в полную силу.

Ближе к полуночи, когда костры во дворе прогорели до малиновых углей, а Бао Ту и Горн наконец свалились спать вповалку на расстеленных шкурах, Мин оставил спящую Ши Эр на попечение матери и поднялся по каменным ступеням на плоскую крышу сторожевой башни.

Он сразу увидел её у зубчатого парапета.

Су Лин сидела на каменном выступе, подобрав ноги и кутаясь в его старый тёмный шёлковый халат с серебряной вышивкой на плечах. На её коленях лежала белая пипа. После вчерашнего удара Мэн Ци четыре струны оборвались и свисали спутанными нитями, а по светлому дереву деки от самого резонаторного отверстия к краю шла темнеющая трещина.

Мин подошёл, опустился на камень рядом с ней и протянул руки:

— Дай посмотрю.

Су Лин без слов передала ему инструмент. Мин положил пипу к себе на колени, провёл пальцами по сколу на деке и проверил порожек из молочно-белого звукового нефрита — то самое «Сердце Первого Звука», которое они вместе достали у тела её деда Су Хэ в мёртвом городе Разлома. Сам нефрит уцелел, но ударная волна выбила его из паза на полволоса, и дерево под ним дало слабину.

Мин достал из кольца кожаный свёрток с тонкими инструментами, моток запасных струн из серебряного шёлка и маленький флакон с остатками закрепляющего состава.

— Подержи гриф ровно, — попросил он.

Су Лин придвинулась ближе, положив ладони на резную головку пипы. Её плечо в тёмном шёлке коснулось его плеча.

Обычный столярный клей при первом же «Последнем Аккорде» снова разорвало бы звуковой волной. Мин обмакнул кончик тонкой иглы в каплю первородной туши и начал выводить внутри древесных волокон тончайшую серебристую вязь внутреннего письма. Штрих за штрихом символы «Сцепления» прорастали сквозь треснувшую деку, сшивая волокна дерева с внутренним контуром самого «Сердца Первого Звука». Теперь нефритовый порожек должен был забирать на себя всю разрушительную отдачу резонанса, разгружая дерево.

Су Лин смотрела на его руки. В свете луны и далёких уличных жаровен на его загрубевших пальцах выделялись старые белые шрамы от резцов и ожогов.

— Тётушка Юйлань несколько дней назад рассказывала нам с Шань Яо одну историю, — негромко заговорила она, глядя, как он натягивает на колки первую новую струну. — О том, как в шесть лет ты упёрся и три дня сидел на крыльце с рыбьим клеем и древесной золой, пытаясь склеить старый соседский кувшин с отбитым горлышком. Сказала, ты тогда все пальцы в кровь стёр, но не отступил, пока не налил в него воды до самых краёв.

Мин улыбнулся, подкручивая колок и прислушиваясь к натяжению струны:

— Было дело. Правда, через час тот кувшин всё равно потёк на матушкины половицы. Зато эту деку теперь и кузнечным молотом не сразу пробьёшь.

— Ты всегда чинишь то, что сломано, — тихо сказала Су Лин. — Даже когда остальные давно решили, что вещь годится только на свалку. В той старой печи ты ведь и меня так же собрал по кускам, когда мои меридианы уже расползались.

Она замолчала на несколько вдохов, слушая, как под его пальцами тихо и чисто гудит вторая натянутая струна, а потом произнесла:

— Я скоро вернусь домой, Мин. Мне нужно довести лечение отца до конца и поднять Секту Звонкой Струны.

Мин перестал крутить колок и поднял голову.

Пальцы Су Лин на краю пипы сжались крепче. Произнести это вслух оказалось куда труднее, чем решить наедине с собой.

Ей хотелось остаться. Сейчас, когда он сидел так близко и чинил её инструмент, было особенно легко придумать причину задержаться в Яньлу ещё на день. Потом ещё на неделю. Сказать себе, что городу нужна защита, что раненым требуется помощь, что дорога на запад ещё не расчищена от снега.

— Ты мне дорог, — сказала Су Лин, хотя голос её дрогнул. — И я хорошо знаю себя. Если я сейчас останусь… я начну искать обещание в каждом твоём поступке. Буду ждать следующего такого вечера вдвоём, стану ловить каждое твоё слово и откладывать отъезд со дня на день.

Она разжала пальцы, которые до этого теребили подвёрнутый рукав его халата, и положила ладонь на гладкое дерево пипы.

— Слишком долго моя семья жила по чужой воле и расплачивалась мной за старые долги, — продолжила она, и с каждым словом её спина выпрямлялась, а в голосе появлялась твёрдость. — Теперь у меня наконец появилась возможность самой распорядиться своей жизнью. Я хочу восстановить секту, вернуть разбежавшихся учеников и довести лечение отца до конца.

Она чуть улыбнулась и кивнула. Мин посидел рядом с ней, затем натянул две оставшиеся струны. Проверив лады, он спросил:

— С чего начнёшь?

Су Лин начала рассказывать о первых делах, которые ждут её дома: как перепишет устав закрытого зала, используя полное наследие деда Су Хэ, как проверит старые счета,