Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Ушак берёт верёвку, наматывает на кулак. Смотрит на воду, потом на Лома.

— Воздуху наберёшь, — говорит он негромко, — глаза закрой. Там всё одно не видать ничего. Руками шарь. Долго не сиди, там холодно, руки отнимаются. И над водой не дыши, как вынырнешь не вдыхай сразу, а повыше как будешь только.

Лом смотрит на него. Кивает.

Садится на край, опускает ноги в воду. Вздрагивает всем телом — вода, видно, ледяная, — но не вынимает. Набирает воздуха. Раз, другой, третий, глубоко. И уходит вниз, без плеска, как в масло.

Вода смыкается над ним и снова становится зеркалом.

* * *

Я смотрю не на воду. Смотреть на неё бесполезно — зеркало, в нём только сосны.

Я смотрю через детекцию. Провал на месте: там, внизу, в середине окна, под слоем чёрной воды и ила. Его я вижу ясно. А Лома — нет. Человек в этой мути никак не светится, ни тенью, ни пятном. Где он там шарит, я не знаю. Знаю только, где камень.

Ушак стоит рядом, верёвка намотана на кулак. Считает вполголоса, шевеля губами.

Вода вздрагивает. Лом выныривает, хватает воздух ртом, отплёвывается. Губы у него синие. В руках пусто.

— Нет там ничего, — хрипит он. — Дно мягкое. Руки тонут по локоть.

— Есть, — говорю. — Ищи. Должен быть. Точно знаю, что есть.

Показываю, как могу, по тому, что видно сверху: от кочки, где он сидел, не наискось, а прямо вниз. На середину окна. И не шарить по верху — камень сидит в иле, глубоко, руку туда, сколько войдёт.

Лом висит в воде у края, держится за мох, дышит. Смотрит на меня. Долго. Что он там видит, у меня на лице, я не знаю.

Потом кивает — молча — и уходит под воду снова.

Жду. Ушак считает. Воду не колыхнёт ни разу, будто там никого нет. Я смотрю на провал, и мне кажется, что он вот-вот сдвинется, мигнёт, — но он стоит, где стоял.

Лом выныривает. Опять пустой. Кашляет, долго, мучительно, повиснув на краю.

— Нету, — говорит он.

— Есть, — говорю. — Там. Ещё чуть к середине. Ещё раз.

Грач, не оборачиваясь, сидит с луком к лесу. Ярины нет. Ушак смотрит на меня, на Лома.

Лом тяжело дышит, сидя рядом с ямой. Губы у него уже не синие — серые. Пальцы на руке, которой он держится за мох, белые, как у утопленника. Он смотрит на меня ещё раз. Кивает.

Набирает воздуха. Уходит вниз третий раз.

Теперь я не вижу ничего, кроме провала. Считаю про себя. На двадцати начинаю сжимать кулаки. На тридцати сбиваюсь. Начинаю сначала. Вода над окном стоит ровная, мёртвая, как стекло. Ушак считает вслух — тише, тише — и замолкает.

Долго. Слишком долго.

— Тяни, — говорю.

Ушак тянет. Верёвка идёт тяжело — очень тяжело, будто там не человек, а бревно, — потом вдруг легче, потом Лом сам толкается вверх, и выходит из воды с шумом, с плеском, и хватается одной рукой за мох. Вторую держит кулаком у груди.

Мы с Ушаком тащим его на берег. Он падает на мох на бок, кашляет, его рвёт чёрной водой. Трясёт так, что клацают зубы. Кожа белая, пальцы на руках сине белые все, не разгибаются.

Показывает кулак, и поворачивает руку, я ловлю.

Камень. Тёмный, крупный, с кулак, — неровный, с острыми гранями, и через всю толщу идёт прожилка, светлая, как трещина во льду. Даже здесь, на свету, в глубине у него что-то теплится: холодный, еле видный свет.

Как только камень ложится мне в ладонь, система отзывается сама, без моего внимания и без усилия.

«Природный кристалл. Класс: III. Возможное применение: аккумуляторная единица».

Я читаю и перечитываю последние слова.

Аккумуляторная единица. Не «кристалл для продажи», не «ценность». Единица. Как про элемент питания. И «возможное» — система не уверена, но и не отрицает.

Кристаллы здесь — ходовой товар. Их собирают по лесу, копят, меняют у купца на соль и железо, гильдия берёт их вместо монеты. А зачем они городу, никто в деревне толком не скажет. Берут — и всё. Дорого берут.

Может, затем и берут. Питать что-то своё.

А мне-то что с того? Мне есть что питать. И есть место, где я это могу проверить.

Сжимаю кристалл. Он холодный, тяжёлый. Проверить можно только одним способом.

Лом сидит между двух огней.

Ярина успела. Пока мы стояли у провала, она вернулась к лагерю, раскидала угли старого костра надвое, развела два новых огня шагах в двух друг от друга и поставила на третий, маленький, котелок с остатками Кириных трав. Когда мы привели Лома — синего, шатающегося, — она уже стояла с кружкой горячего.

Его сажают прямо между костров, на лапник. От мокрых штанов сразу валит пар. Ярина суёт ему в руки кружку воды и, не спрашивая, начинает растирать спину — сильно, краем своей рубахи, сверху вниз, так что кожа краснеет.

Лом пьёт. Постепенно перестаёт клацать зубами. Смотрит в огонь.

Потом говорит — впервые за весь поход что-то не по делу:

— Спасибо, Ярин.

Ярина кивает, отворачивается и уходит подкладывать дров.

* * *

Сажусь в стороне, спиной к сосне. Амулет регенерации — в правую руку. Кристалл держу другой рукой, просто не успев убрать, радуюясь находке.

Закрываю глаза.

Толчок изнутри. Переход съедает кусок маны — я чувствую это сразу, уколом в виски, онемением затылка. Больше, чем обычно. Намного больше.

Свет ниоткуда. Прибор лежит передо мной — корпус, линза, кабель, коммутатор со стрелкой. Стрелка стоит на капле, неподвижно.

А рядом лежит еще кое-что.

Я не ждал, что он здесь окажется вовсе. В Зону ничего не пронесёшь — ни ножа, ни рубахи, ничего своего. Сюда попадает только то, что система считает своим: прибор, тестер, ветошь да ведро. Всё прочее остаётся снаружи, в руке, на колене, где было. Я взял кристалл с собой случайно, просто не успев убрать от него руку.

А он лежит. На «полу», ровно, как лежат здесь все системные вещи. Значит, для Зоны он свой. Внешне почти такой же, как снаружи, — тёмный, неровный, с прожилкой, — только высотой стал почти полметра, а прожилка светится ярче, ровнее, будто внутри неё течёт что-то жидкое.

Аккумуляторная