Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

висит на перевязи. Перевязь Ярина сделала из остатков подола: не пожалела, оторвала всё, что было ниже колен, и теперь идёт впереди меня с голыми до колен ногами, исцарапанными папоротником, и не обращает на это никакого внимания. Каждый мой шаг отдаёт в плечо, голова кружится, и я дважды останавливаюсь, чтобы переждать черноту перед глазами.

Отходим недалеко, метров на сто всего, дальше не было сил, под большую ель, где земля сухая. Там Лом опускает свой конец носилок.

— Тут, — говорит он.

Огонь разводит Грач, сидя, — маленький, в ямке, чтобы не видно было издали. Ручей оказывается совсем рядом, в низинке. Котелок ставят сразу, как только занимаются первые ветки: Ярина приносит воды, Кира уходит в лес и через какое-то время возвращается с пучком травы и какими-то корешками, обтирает их о подол, крошит пальцами прямо в воду.

Ярина садится у костра и подкладывает ветки, по одной, тонкие снизу. Кира, проходя мимо, молча сдвигает котелок туда, где жар ровнее, и Ярина, не поднимая головы, кладёт следующую ветку уже с этой стороны.

Они не говорят друг другу ни слова. На Зольном круге Ярина смотрела свысока и на дикую травницу, и на меня. Теперь одна начинает, другая подхватывает.

* * *

Когда вода закипает, Кира снимает котелок, остужает немного и первым делом поит Корша — с ложки, по глотку, придерживая ему голову. Потом отставляет котелок, и дальше пьём сами, по очереди, передавая из рук в руки. Кира тем временем берёт тряпицу, мочит в тёплом отваре и идёт промывать раны: Грачу бедро, Ушаку ногу, даже Туру — молча, быстро, не глядя ему в лицо.

Потом приходит ко мне.

Садится рядом, берёт лечебный амулет, который всё это время держала у Корша, и опускает его над моей рукой — выше жгута, потом ниже, там, где рана. Ведёт медленно. Задерживает. Смотрит сквозь.

Сначала ничего. Потом под кожей, глубоко, будто разливается тепло. Идёт оно изнутри, от самой раны. Рука начинает ныть по-другому. Не мёртвой, тупой тяжестью, а живой болью, острой, дёргающей, какая бывает, когда отогреваешь отмороженные пальцы.

Кира ведёт ещё. Потом откладывает камень, берётся за палку жгута и медленно, по пол-оборота, раскручивает. Снимает верёвку совсем.

Я жду, что кровь хлынет. Не хлыщет. Из-под присохшей корки выступает тонкая тёмная полоска — сочится еле-еле, и всё.

Кира смотрит на неё, трогает пальцем край раны, снова смотрит сквозь.

— Главное сделала, — говорит она. — Жилу закрыла. Рука жива. Мясом потом займусь, мясо подождёт.

Промывает рану отваром, прикладывает сверху размятые листья, снимает с меня перевязь — ту самую полосу от Ярининого подола — и обматывает ею руку поверх листьев. Затягивает не туго.

Потом встаёт и уходит обратно к Коршу, не оглядываясь.

Я лежу и шевелю пальцами левой руки. Шевелятся. Больно, медленно, но шевелятся — и я их чувствую.

* * *

На шалаши сил не хватает ни у кого. Лом приносит несколько охапок лапника, раскидывает вокруг костра — под спины, чтоб не на голой земле. На этом всё.

Ложиться никто толком не ложится. Сидим вокруг огня полулёжа, кто как: Грач — привалившись к ели, вытянув ногу; Ушак — поодаль, обхватив колено; Ярина — рядом со мной, подтянув к подбородку голые колени, накрыв их руками. Тур у своей сосны, связанный, лежит на боку и не шевелится. Лом сидит с луком на коленях, лицом к темноте.

Сна нет ни у кого. Все молчат и смотрят в огонь. Но молчание не давит, не то что прошлые ночи, когда шли и не знали, успеем ли. Успели. Догнали. Живы все, кто пришёл. Пока живы.

— Отбили вас, — говорит Грач в огонь, ни к кому не обращаясь. — Жаль, не всех. И тех не всех положили. Ну и то хлеб.

Ярина поднимает голову с колен.

— Я вам приданое своё отдам, — говорит она. — Рушники, полотно. Не такое, конечно, как у Млавы, у неё руки золотые, а я так… Но шила сама. Всё подберу, принесу каждому.

— Дура девка, — Грач даже не поворачивается. — Не за приданым шли.

— Да знаю я. — Голос у неё дрожит, но она договаривает. — А отблагодарить хочу хоть как-то. Больше у меня нет ничего. А жизнь я вам должна. Жизнь мою спасли. А этот, — она кивает на Корша, на носилки у огня, — честь уберёг.

Грач молчит. Потом хмыкает, коротко, в нос, и подкидывает в огонь ветку.

— Приданое-то побереги, — говорит он. — Сгодится ещё.

И смотрит при этом почему-то не на неё, а на меня.

Ушак, сидевший поодаль, поднимает глаза на Корша и долго смотрит. Потом снова опускает голову на колено.

Где-то в лесу ухает сова.

* * *

Ночью Корш хрипит.

Лежу у огня, смотрю в угли и слушаю, как он дышит. Мелко, часто, с присвистом. Иногда дыхание сбивается, замирает на секунду, и я жду, и сердце у меня замирает тоже. Потом он снова вдыхает.

Кира сидит рядом с ним всё время. Камень у неё на ладони, ладонь — на животе у Корша. Не двигается.

Задерживаю внимание на камне. Огонёк совсем тусклый, еле различимый. После моей руки — ещё тусклее.

Где-то после полуночи Кира поднимается и подходит ко мне. Садится рядом. Лицо в отсветах углей тёмное, осунувшееся.

— Кончился, — говорит она тихо и протягивает камень. — Дай сколько можешь. Вроде могу ему живот спасти. Вроде вижу как.

Я смотрю на амулет у неё в ладони.

Маны у меня немного. Но я её не тратил — ни в бою, ни после, если не считать короткой детекции ночью. Вся, что есть, — на месте. Зарядить этот камень до края я не смогу, да и не нужно. Хватит и немного. Столько, чтобы он продержался до утра, до следующего дня, до дома.

— Дай, — говорю.

Она кладёт камень мне на правую ладонь. Он тёплый — от её руки, не от себя. Сжимаю пальцы.

Закрываю глаза.

* * *

Толчок изнутри — короткий, как всегда. И вокруг уже нет ни ночи, ни костра, ни леса. Ровный свет ниоткуда, пространство без неба и без стен, без верха и низа.

Прибор лежит передо мной на «полу». Большой, почти с меня ростом, как я его и помню: корпус, тяжёлый, с машинно-точными стыками, одна большая линза-выдача на торце, и от неё —