Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Она ищет что-то. Не наугад. Там, где задерживается, она наклоняет голову, щурится, как щурится человек, разглядывающий мелкий шрифт. Губы шевелятся, ее голос доходит до меня как будто с запозданием

— Тут густо, — говорит она вполголоса, сама себе. — Тут уходит… А тут уже меньше. Тут держит.

Я лежу, и вижу как она работает, она сканирует. Не как лекарь с травами, который ищет рану глазами. Она видит внутренности другого человека. По-своему, но видит — раньше так не умела. Значит, система у неё прогрессирует, как и у меня, только в нужную ей сторону

Додумать не успеваю — она поднимает голову.

— Стало меньше течь, — говорит. — Чуть-чуть. Но меньше.

Она не радуется. Просто отмечает факт.

Задерживаю внимание на амулете. Пассивная детекция у меня почти бесплатная, и я вижу его — слабо, будто огонёк свечи за мутным стеклом. Смотрю ещё. Огонёк тусклее, чем был в пещере, когда я его калибровал. Намного тусклее. И гаснет — медленно, ровно, будто кто-то тянет из него жилу. Заряд уходит в Корша. Весь, что я заливал от сети в пещере. Сто процентов, до края. И уходит быстро, потому что работа тяжёлая: не кашель у ребёнка, а дыра в кишке у взрослого мужика.

А дома Зорик. Без этого камня. Пятый день.

Я ничего не говорю Кире. Она и так знает. Видела, как этот камень поднимал её сына. И сейчас держит его над чужим человеком, который пришёл её увезти, а потом встал за неё против своих.

* * *

Счёт давно сбился: где-то на второй тысяче я потерял его и начал заново. Решаю, что пора.

— Ярина, — зову. — Иди сюда.

Она приходит, садится. Объясняю: ослабить палку, на один оборот, медленно. Смотреть, пойдёт ли кровь. Если пойдёт сильно — закрутить обратно. Если сочится — пусть сочится, минуту, две.

Ярина раскручивает. Рука ниже узла начинает гореть — сначала горячим, потом покалыванием, потом тупой болью, от которой хочется кричать. Из-под корки на рукаве выступает кровь, тёмная, медленная. Не толчками. Сочится.

— Держи так, — говорю сквозь зубы. — Считай до ста.

Она считает вслух, шёпотом, сбиваясь. На девяноста кровь идёт сильнее, и она сама, без моей команды, закручивает палку обратно.

— Хватит, — говорю. — Молодец.

Она долго смотрит на меня, потом отворачивается и вытирает лицо рукавом.

* * *

Лом отходит с края первый раз за всё это время. Идёт к Грачу, наклоняется, говорит что-то негромко. Грач поднимает голову. Смотрит туда, куда показывает Лом, — в сторону входа на гряду, метров за тридцать, за папоротником.

Потом Лом говорит громче, для всех:

— Там один живой. Лежит. Пьёт.

Тот, которого я… Я его ударил кинжалом под рёбра, и он осел и не шевелился.

Живой.

Не знаю, что чувствую. Облегчение — да, вроде бы. Что не убил. И сразу за ним — холодное, неприятное: живой враг в тридцати метрах, а у нас четверо раненых, один из которых умирает.

Грач поднимается. Медленно, опираясь на посох, морщась, когда переносит вес на перетянутую ногу. Встаёт. Стоит, глядя в сторону гряды, долго. Рука у него лежит на рукояти ножа, на поясе, — просто лежит, не сжимает.

Я вспоминаю хутор. Головешки, чёрную печь посреди пепелища. «Ни жены, ни дочки — нигде». Лесные люди, выменявшие соль. Тур — лесной человек, из тех, что украли девок в Тёсове.

Грач стоит ещё немного. Потом убирает руку с ножа.

— Свяжем, — говорит он. — Потом решим.

Идёт он сам, с Ломом. Я не вижу, что там у входа на гряду, — только слышу, как трещит папоротник, потом голоса, короткие, неразборчивые, потом стон — хриплый, чужой. Через какое-то время они возвращаются. Лом тащит Тура под мышки, волоком, Грач ковыляет рядом, с его топором в руке и бурдюком на плече.

Тура бросают на мох у сосны, в стороне от всех. Лом связывает ему руки за спиной — той же ловкой, быстрой хваткой, какой связывал по ночам Корша. Тот не сопротивляется. Лежит на боку, дышит ртом, смотрит в землю. Рубаха на нём присохла к боку коркой, большим кровяным пятном.

Кира смотрит на него издали. Потом снова поворачивается к Коршу.

Грач садится обратно под сосну. Бурдюк Тура кладёт рядом с собой. Смотрит на Тура, не отрываясь, и молчит.

* * *

Кира поднимается от Корша только тогда, когда тени от сосен вытягиваются через всю поляну. Подходит, садится рядом со мной. Грач, помедлив, тоже подтягивается ближе — на посохе, волоча ногу, — и садится на землю, вытянув её перед собой.

— Идти нельзя, — говорит Кира. Не спрашивает — говорит. — Его нести — растрясём, там, внутри, опять потечёт. И тебе нельзя, — это мне, — и ему, — кивок на Грача.

Грач смотрит на свою ногу, на Корша, на Ушака, который сидит под деревом, обхватив колено, на Тура у сосны.

— Таким составом идти некуда, — говорит он. — Крупа есть. Мясо есть. Воды — ручей рядом. Встанем.

— Только не тут, — говорю. — От топи надо уйти. Тут газ близко, и дышится тяжело. В лес, подальше, хоть метров на двести.

Грач кивает.

— Вода нужна кипячёная, — говорит Кира. — Всем пить только её. И раны ей проливать, все, сколько есть. Сырую не пить никому.

— Амулеты с нами, — говорю. — Восстановимся немного — и бегом домой. Там ждут. Зорик там, дед слепой.

Кира смотрит на меня. Долго, тяжело.

— Знаю — говорит она. — День стоим. Завтра решаем, как дальше. Сейчас идти нельзя.

Спорить никто не спорит.

* * *

Корша несём на носилках: Лом вырубает две жерди, мы натягиваем между ними его же рубаху и мою, связываем рукавами. Спереди берёт Лом, сзади — Ярина. Ушак ковыляет рядом, держит жердь сбоку, чтобы носилки не заваливались на кочках. Кира идёт вровень с Коршем, не отнимая руки с камнем от его живота. Тура Грач ведёт на верёвке, как скотину, — Тур идёт сам, согнувшись, спотыкаясь.

Я иду последним. Посох в правой руке, левая