Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Открываю глаза. Сосны, небо между ними, всё то же — только солнце уже сдвинулось, стоит выше, и тени от стволов стали короче. Сколько я лежал, не знаю.

Надо мной наклонилось лицо. Узкое, в грязи, со светлой дорожкой на щеке, промытой слезами. Тёмные волосы выбились из косы и липнут ко лбу. Коса перекинута через плечо, толстая, в руку толщиной, растрёпанная, с застрявшей в ней хвоей.

Ярина. Вблизи узнаю сразу — та самая, с Зольного круга, та, что встречала меня в доме Завида. Только щёки ввалились и глаза стали больше.

— Очнулся, — говорит она. Не мне, а куда-то в сторону, громче: — Кира! Очнулся он!

Ответа нет. Ярина снова смотрит на меня, и по щекам у неё опять текут слёзы, хотя она, кажется, этого не замечает. Держит. Руки у неё дрожат, но хватка не ослабевает ни на миг.

— Кира велела держать, чтоб не кровило, — говорит она, будто оправдывается. — Я и держу. С самого начала держу.

Она шмыгает носом, мотает головой, стряхивая слёзы, раз руки заняты.

— Ярка, вы спасли нас. Спасли, понимаешь? Я уж думала — помру в лесу с ними. Что никто не придёт… Никто и не шёл. А вы пришли.

Левую руку я почти не чувствую — только тяжесть и то место, где её сжимают чужие пальцы.

— Вот бы и отцу моему так кто держал, — говорит Ярина тихо, и голос у неё срывается. — Когда его стрелой… Никто не держал. Я только видела, как упал.

Она всхлипывает, коротко, сквозь зубы, и сжимает мою руку ещё сильнее.

— Ярка, — говорит она. — Ты один за мной пошёл. Один из всех.

Я шёл за Кирой. За Кирой и за двумя камнями, без которых дед и Зорик могут не пережить осень. Что Ярина в плену, я узнал только вчера, у реки, из рассказа Корша. Всё это правда, и сказать это вслух — значит отнять у неё то единственное, что сейчас ей помогает жить.

Молчу, и это мне легко дается в моем состоянии.

Она сидит рядом на коленях, держит, дрожит и плачет — уже беззвучно, только плечи вздрагивают. А я лежу. Лежу и чувствую её пальцы на своей руке, и до меня доходит простая вещь: я живой. Эти руки, мокрые, трясущиеся, — сейчас они держат во мне жизнь. Отпустят — и всё уйдёт в мох.

Перед тем как провалиться, я просил, чтобы кто-то наверху решил, что мне жить. Похоже, решили.

* * *

Где-то в затылке шевелится знакомый гул. Задерживаю на нём внимание — панель всплывает сама, тускло, будто и ей сейчас тяжело.

«Носитель: Кравец А. / Ярек. Физические характеристики: 25% от нормы для перехода. Режим: критический. Кровопотеря: значительная. Питание: в норме. Нагрузки: превышены. Рекомендация: покой, восстановление ресурса».

Критический. Такого слова в этой строке я ещё не видел. Было «стабильный», было «истощение» — после ночи у пещеры, когда Кире выдали роль. «Критический» — впервые. И строка про кровопотерю — тоже впервые. Система про моё тело всегда говорила скупо, общими словами. Раз вынесла отдельной строкой — значит, много.

Двадцать пять. Было двадцать два. Выросли — сейчас, когда я лежу пластом. Ночной переход, бой, всё, что тело вытерпело за эти сутки, система засчитала как нагрузку, так же, как засчитывала раньше.

Ярина давит правильно, по крайней мере — туда, куда надо: чуть выше раны, с внутренней стороны. Кровь не идёт. Но руками долго не удержишь: она устанет, пальцы разожмутся, и всё начнётся сначала.

— Ярина, — говорю. Голос выходит сиплый, чужой. — Снимай с меня… пояс.

Она смотрит, не понимая.

— Пояс. Выше раны перевяжешь. Туго.

Она опускает глаза, ищет. Ремня у меня нет и не было никогда — штаны держатся на верёвке, продетой в пояс, завязанной узлом на животе. Ярина отпускает руку одной ладонью, второй продолжает давить, и зубами — зубами, потому что пальцами одной руки не справиться — дёргает узел. Верёвка поддаётся.

— Выше, — говорю. — Обматывай два раза над раной.

Она обматывает и туго завязывает на простой узел, так что я шиплю сквозь зубы.

— Теперь палку давай. Чтобы она крепкая была. Потолще.

Ярина озирается, находит обломок сухой ветки. Показываю глазами: под верёвку и крутить. Она просовывает, крутит. Раз, второй. Верёвка врезается в кожу. Боль вспыхивает белой полосой, в глазах темнеет, но я держусь.

— Хватит. Держи палку. Чтоб не раскрутилась.

Ярина держит. Руки у неё трясутся, но палку она держит.

Жгут. Верёвка и палка. На Земле нас этому учили на курсах по технике безопасности, раз в год, скучно и формально, и из всего курса в голове застряло одно: жгут кладут ненадолго. Потом ослабляют, дают крови пройти, иначе рука ниже узла начнёт умирать. Сколько именно можно держать — не помню. Начинаю считать про себя. Сколько именно можно держать — не помню. Час, кажется, или два. Считаю про себя, по счёту на секунду: на трёх тысячах ослабим

Ярина не отпускает палку. Потом вдруг наклоняется и утыкается лбом мне в шею, горячим, мокрым. Всхлипывает редко, тихо. Я не шевелюсь. Слушаю, как она дышит, и дышу сам.

* * *

Грач сидит у сосны, шагах в десяти, привалившись к стволу спиной. Больная нога вытянута, штанина разрезана выше колена, бедро перетянуто тряпкой, тёмной, мокрой. Рядом в траве лежит обломок стрелы — короткий, с зазубренным наконечником, окровавленный. Вынул сам, похоже. Лицо у Грача серое, губы сжаты в нитку, и смотрит он в одну точку, куда-то перед собой.

Лом стоит на краю, там, где лес обрывается к топи. Лук в руках, стрела на тетиве, смотрит туда, откуда уходили те. Не оборачивается, стоит как вкопанный.

Ушака нигде не видно.

Кира — у Корша. Корш лежит на спине, на мху, рубаху с него сняли. Из живота, чуть ниже рёбер, справа, торчит древко, короткое, обломанное. Кира стоит над ним на коленях. На запястьях у неё красные, воспалённые полосы от верёвки, но руки свободны. Она держит их над Коршем, не касаясь, и медленно водит ладонями — над раной, выше, ниже, в сторону. Глаза у неё прищурены, но смотрят не на живот, а куда-то сквозь него.

— Кира, — зову. Выходит тихо, едва слышно.

Она оборачивается не сразу. Потом поднимается, подходит, опускается рядом