Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Другой рукой он нащупал на груди шнурок. Пусто. Шнурок висел петлёй, оборванный с одного конца, и Дёма потянул его, посмотрел на обрывок, сплюнул в мох и выкинул остатки шнурка

— Щенок, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

* * *

Там, где гряда сужалась шагов до пяти, Дёма остановился у серой выбеленной коряги.

— Гнус, — сказал Дёма. — Мешок сюда.

Гнус опустил мешок на землю не сразу. Сперва присел, потом завалился на бок, потом только выпростал здоровое плечо из лямки. Сел на корягу и, запрокинув голову, дышал ртом.

Дёма присел перед ним на корточки и посмотрел на древко. Потрогал пальцем вокруг, там, где рубаха вздулась и пропиталась. Гнус зашипел.

— Насквозь не прошла, — сказал Дёма. — Рвать нельзя, наконечник зазубренный, мясо с собой потянет. Держись.

— Чего?..

Дёма не ответил. Взялся за древко у самой раны левой рукой, правой — повыше, и переломил его коротким движением, как ломают сухую ветку для костра. Гнус заорал. Дёма отбросил обломок с оперением в мох, упёр большой палец в торчащий огрызок и надавил, толкая его дальше, внутрь и насквозь.

Гнус выгнулся на коряге, скрёб каблуками землю. Настёна отвернулась. Дуня зажала уши и села прямо там, где стояла.

Со спины, под лопаткой, рубаха вздулась бугром, потом прорвалась, и наружу вышел наконечник, тёмный, в крови и чём-то белом. Дёма зашёл сзади, ухватил его за самый край, пальцами, скользкими от крови, и вытянул одним рывком.

Гнус больше не кричал. Он сидел, согнувшись, упираясь лбом в собственное колено, и дышал с присвистом.

— Мох, — сказал Дёма, не оборачиваясь. — Кто-нибудь. Сухой.

Настёна наклонилась к кромке, надрала мха с кочки, повыше, где он был светлее, подала. Дёма запихал его в обе дыры, спереди и сзади, и замотал Гнусу плечо его же поясом.

Потом выпрямился и посмотрел назад, в туман, туда, откуда пришли.

— Сядешь тут, — сказал он Гнусу. — Лук под рукой держи. Кто выйдет — бей. До вечера сидишь, потом догоняешь. Мы дальше пойдём, до места, где в прошлый раз стояли.

Гнус поднял голову. Лицо у него было серое, в каплях пота.

— С такой-то рукой?

— Левой держать — не тянуть. Удержишь.

Дёма сам взвалил мешок с солью себе на спину, поправил лямку, выругался сквозь зубы, когда та задела ухо. Кивнул остальным.

Гнус остался сидеть на коряге, лицом к туману. Положил лук поперёк колен, воткнул перед собой в землю три стрелы. Остальные ушли, туман сомкнулся за ними. Какое-то время оттуда ещё доносилась ругань Кулака, потом стихла и она.

Туман шевелился. Иногда он редел, и тогда на мгновение открывалась гряда позади — пустая, бурая, до самого поворота. Потом снова затягивало. Когда в тумане что-то булькнуло, Гнус вскинул лук и натянул, скривившись, — и замер. Булькнуло ещё раз, дальше, в мшаре: пузырь поднялся из-под мха. Гнус медленно опустил лук.

Солнце поднялось выше, прогрело мшары, и туман начал редеть, а вместе с ним поднялась вонь, гнилая, тяжёлая. Гнус дышал ртом и то и дело прижимал ладонь к плечу. Раз или два он клевал носом и вскидывался, хватаясь за лук.

К вечеру, когда туман начал сереть, Гнус поднялся, выдернул стрелы из земли, сунул их в колчан и пошёл по гряде вслед за своими. Оглянулся только раз, у поворота. Позади было пусто.

* * *

Остановились на ночь там же, где стояли в первый переход, — на расширении гряды, где земля поднималась горбом и было чуть посуше. Дёма узнал место по сухой ели с двумя вершинами.

Кулак, морщась и держась за бок, наломал охапку нижних ветвей. Разжёг огонь, долго раздувал, стоя на коленях. Дым стелился низко и почти не отгонял запах, кисло-сладкий, который теперь стоял над всей грядой.

Настёна села у огня, оставив слева от себя пустое место, как оставляла все прошлые ночи для Тура. Посидела так, потом придвинулась к Дуне, плечом к плечу, и места не осталось. Дуня размотала тряпку на ноге. Под ней стопа распухла, стала багровой, и от раны шёл запах. Кирины листья, приложенные несколько дней назад, почернели и присохли. Дуня отдирала их по одному, морщась, и складывала рядом, на землю.

— Воду не трогать, — сказал Дёма.

Он снял с плеча свой бурдюк и взвесил его в руке. Второй, у Кулака, был наполовину пуст.

— Это на четыре дня, — сказал Дёма. — На всех.

Он открыл бурдюк, отпил сам, два глотка, и передал Кулаку. Кулак отпил и передал Гнусу, который как раз вышел из тумана к огню и сел, опустив голову. Гнус пил долго, пока Дёма не забрал у него бурдюк из рук. Потом Дёма повернулся к женщинам и налил в подставленную ладонь Настёны — ровно столько, сколько в ладони поместилось. Она выпила, облизнула пальцы. Дуне налил столько же.

— Больше не дам, — сказал он. — Завтра так же.

Поели вяленого мяса, по полоске. Больше ничего не было.

Гнус сидел, прислонившись к ели, и глядел в огонь. Мох в ране у него почернел от крови.

— Никого? — спросил Дёма.

— Никого. Не пошли за нами

Дёма кивнул и ничего не сказал.

Кулак подкинул в огонь веток, посмотрел, как занимаются.

— Дём, — сказал он погодя. — Может, постоим день? Тура подождём. Авось выберется, придёт. Он крепкий, Тур-то. И бурдюк у него полный.

Дёма посмотрел на него через огонь.

— Не будем ждать.

— Так ведь свой же…

— Сам виноват, — сказал Дёма. — Щенка проглядел, девку проглядел, под нож подставился. Сам виноват. Утром уходим.

Кулак хотел сказать ещё что-то, но только сплюнул в огонь и отвернулся.

Дёма ещё посидел, глядя в огонь. Потом поднялся, подошёл к Настёне, взял её за локоть и поднял на ноги. Она не упиралась. Он повёл её в темноту, за сухую ель, туда, куда не доставал свет костра.

Кулак проводил их взглядом. Гнус не поднял головы.

Вернулись они не скоро. Дёма лёг у ели, спиной к огню, и скоро захрапел. Настёна села на прежнее место, поправила подол и больше не поднимала глаз. Дуня придвинулась к ней вплотную, но ничего не сказала, и так они просидели у огня до