Погрешность. Том 3 - Гарри Санн
Идём без огня. Луны нет, только звёзды в просветах крон, а под пологом так темно, что своей руки не видно. Первый час я спотыкаюсь на каждом шагу: корень, яма, опять корень. Потом приноравливаюсь. Выставляю посох вперёд, как слепой палку, нащупываю землю и только потом ставлю ногу. К полуночи колени гудят, в бёдрах тянет, как после смены на ногах, только эта смена не кончается.
Лес ночью не тише, чем днём, просто звучит иначе. Справа ухает сова, раз, потом ещё, с долгими паузами. В подлеске что-то шуршит и замирает, стоит нам подойти, и снова шуршит уже за спиной. Однажды из-под самых ног с треском срывается птица, и я едва не валюсь назад, на Лома. Он молча ловит меня за ворот и ставит на место.
Где-то за полночь Грач останавливается. Огня не разводим, просто садимся на корни — минут на десять, перевести дух. Грач не садится. Стоит, опершись на посох, и растирает больную ногу выше колена, с силой, обеими руками по очереди. Когда Корш поднимается первым, Грач молча отталкивается от посоха и идёт вперёд, не дожидаясь нас.
Дед пятую ночь без амулета. Что с ним сейчас, я не знаю — ни цифры, ни показания, только память о том, как он в последние дни щурился на окно и говорил, что вроде светлее стало. И Зорик. Он только-только начал есть сам и спать без кашля. Сколько он продержится без своего камня, я не знаю тоже. Про Киру я стараюсь не думать вовсе и всё равно думаю, на каждом шаге.
Второй привал Грач объявляет, только когда Лом сзади начинает спотыкаться чаще меня. На этот раз садится и он: вытягивает больную ногу и приваливается спиной к стволу. Лом пьёт из бурдюка и передаёт мне. Вода тёплая и отдаёт кожей.
Корш садится поодаль, но ближе, чем садился все прошлые ночи.
— Кто там у них? — спрашивает Грач, не глядя на него. — Кто чем бьёт.
Корш молчит так долго, что я уже не жду ответа. Потом говорит, глядя в темноту перед собой:
— Дёма ножом бьёт, лучше его в стойбище никто не умеет. С ним не сходитесь, он мой. Гнус из лука стреляет, издаля, и метко, ежели не торопится. Тур с топором, сильный, да горячий, дурной. Кулак — тот больше глоткой. — Замолкает, трёт большим пальцем разрез на правой ладони. — Ушака не трожьте. Малой он, не боец. В бахче рядом со мной сидел, всё слыхал, что Кира говорила. Молчит с тех пор. Не знаю я, чей он теперь.
Грач кивает и ни о чём не спрашивает.
Пока все сидят, я закрываю глаза и тянусь тем же усилием, что и днём на развилке, — коротко, не на всю глубину. Голова отзывается привычной тяжестью, в ушах звенит, и звон отдаётся в затылок.
«Направленная детекция: цель — малый тепловой терапевтический генератор. Азимут 258°. Расстояние: 4,1 км.»
Расстояние. Раньше система его не давала ни разу, только направление. Значит, мы подошли на дистанцию, которую она может взять. Говорю одно слово — «близко», — и этого хватает: Грач поднимается первым, а Корш прибавляет шагу, не оборачиваясь.
Остаток ночи я помню плохо. Шаг, посох, шаг. Под утро ноги перестают болеть совсем, и это хуже боли: я их просто не чувствую, переставляю, как ходули.
Легче становится, когда начинает сереть. Солнца ещё нет, но чернота между стволами редеет, проступают сами стволы, и уже видно, куда ставить ногу. Я перестаю тыкать посохом в пустоту, шаг выравнивается, за ним и дыхание. Оборачиваюсь — у Лома лицо осунувшееся, в грязи до бровей. Птицы начинают все разом, со всех сторон. В низинах лежит туман, и роса с папоротника мочит штаны до пояса.
К тому времени, как солнце начинает припекать сквозь кроны, силы снова на исходе, и тело требует своё — сесть, лечь, хоть на пять минут забыть про шаг. Но Грач вдруг вскидывает руку высоко над головой, так, чтобы видели все, и тут же приседает, вжимаясь в подлесок.
Замолкаем разом, не сговариваясь, и сквозь птичий гомон доносятся чужие голоса, недалеко, впереди.
Раздвигаю ветки папоротника на ладонь, не больше, — смотрю в щель, не поднимая головы.
Впереди лес обрывается, и дальше, сколько видно, лежит топь. Тянется вправо и влево и метров через сто тонет в тумане: ржавый мох, тёмные окна стоячей воды между кочками. Туман не расходится даже под утренним солнцем, только редеет местами и курится, будто в глубине мха что-то до сих пор тлеет. Сухие деревья стоят по всей видимой кромке целыми купами, кора слезла клочьями, ветки голые, хотя лето в разгаре. Прямо перед нами через топь уходит гряда — полоса сухой земли метров десять шириной, поросшая редкой травой, — и через полсотни метров тоже пропадает в тумане.
Где-то в затылке отзывается ровным, привычным уже гулом фоновый счётчик. Задерживаю на нём внимание — панель всплывает сама.
«М-фон: 20,3 мкВт/м². Превышение среднего значения по маршруту: в 1,7 раза. Рост за последний час.»
Здесь, у кромки, фон выше, чем был всю дорогу по лесу. Что над самой топью, система не говорит: она меряет только вокруг меня. Но если у края уже столько, дальше будет больше. Мёртвые деревья по кромке — примета газа, а тут ещё и это.
Чужие остановились прямо у входа в перешеек. Один, повыше прочих, стоит первым, руки на поясе, глядит вдоль гряды, туда, где она тонет в тумане. Рядом, чуть в стороне, — ещё один, с тугим мешком за плечами, перехваченным верёвкой крест-накрест. Лук уже в руке, стрела не наложена.
Двое держатся ближе к пленницам. Среди тех, кто сидит у самой кромки топи, — Кира. Нахожу её не сразу, но узнаю с первого взгляда: волосы спутаны, под глазом жёлтый синяк. Рядом с ней — ещё одна девушка, тёмненькая, лица не разглядеть; чуть поодаль ещё двое, одна баюкает ногу.
В стороне от всех, не с теми и не с другими, стоит ещё один, глядя себе под ноги.
Корш подползает, прижимается ко мне плечом.
— Дёма, — шепчет он, кивком на того, что впереди. — Гнус — вон, с мешком. Тур с Кулаком при девках.