Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Свернули в чащу, а остальные пошли дальше своим шагом — к месту у ручья, где решено было вставать на ночь.

К вечеру Кулак с Гнусом взялись за шалаш вдвоём — жерди нарубили слишком короткие, поставили слишком круто, и когда навалили лапника сверху, весь навес разом просел, обрушившись Гнусу на голову с сухим треском веток.

— Да чтоб тебя, — выругался Гнус, выбираясь из-под завала, отплёвываясь хвоей.

Кулак захохотал, не спеша помогать, и Гнус погодя тоже заулыбался, отряхивая ворот. Начали заново, теперь ниже и положе.

Ушак поставил свой шалаш в стороне, один, без разговоров — маленький, не выше полуметра. Тур устроился у общего костра, ближе к пленницам — Настёна и Дуня легли там же, тесно, у самого огня, Дуня баюкала больную ногу. Ярина взялась за котелок сама, не дожидаясь, чтобы ей велели, — крупа, вода, скудная щепоть вяленого мяса на всех.

Дёма с Кирой не возвращались до позднего вечера. Вернулись оба хмурые, не глядя друг на друга.

— Еле нашла нужное, — сказала Кира на ходу, не оборачиваясь. — Не по заказу растёт.

— Нарочно медленно ходила, — бросил Дёма ей в спину. — Испытываешь меня.

— Не веришь — сам в другой раз ищи, — отрезала Кира, не сбавляя шага.

Дёма промолчал и до самого костра шёл за ней в двух шагах.

Кира присела к Дуне, размотала старую тряпку — рана была рваная, воспалённая по краю, — наложила поверх принесённые листья, перемотала чистой полосой, оторванной от подола собственной рубахи. Оставшиеся коренья и пучок трав отложила отдельно, на плоский камень у костра.

— На завтра, не всегда ж ручей рядом будет, — сказала она Ярине.

Остальное бросила в котёл, к каше, помешала палкой.

Ели молча. Первыми — Дёма, Гнус и Ушак, потом Кулак с Туром, и только после отдали котёл женщинам: мяса в нём давно не осталось, один запах, а каши — разве что по паре ложек на каждую. Ели по кругу, по очереди, каждая своей ложкой, передавая котелок дальше.

Ночь упала на лес резко — ещё недавно всё было видно, а потом разом остались только отсветы костра.

Настёна с Дуней поднялись первыми, не дожидаясь, чтобы им сказали. Плечи опущены, спины сутулые, ноги едва отрывались от земли, загребая траву на каждом шаге. Дуня захромала к починенному шалашу, где уже сидел Кулак, — тот подвинулся, пропуская её внутрь. Настёна осталась у костра, опустилась рядом с Туром, не глядя на него, но и не отодвигаясь.

Гнус подсел ближе к Дёме, вытянул ноги к огню, зевнул широко.

Кира с Яриной поднялись следом, направились к шалашу Ушака.

Кулак, уже пригнувшись ко входу в свой шалаш, обернулся, глядя им вслед.

— Мал да удал, — сказал он, толкнув Тура локтем. — Уже двух девок захомутал, а ещё усов не отрастил.

— Ушак, — подхватил Тур, скалясь, — баб не слушай, да замуж не бери — намаешься.

Ушак не ответил, поднялся молча, залез следом за девушками, устроившись у края, оставив по центру Ярину, прижавшись к ней спина к спине, чтобы поместиться.

Ярина завозилась, подвинула под голову горсть мелких веток что принесла вместо подушки, примяла, устроилась.

— За тобой шли, — сказала она шёпотом, в плечо Кире, почти неслышно. — Нас держали, покуда тебя не возьмут, а теперь вот все вместе гонят. Ты знаешь куда?

Кира не сразу ответила. За пологом трещал костёр, доносился приглушённый смех Кулака.

— Я дочь Сивера, главы стойбища, — сказала она наконец. — Ведут, как кобылку, за соседнего главу сватать, мир скрепить.

— Выходит, и меня как кобылку, — сказала Ярина. — Только твоему отцу самому. С ними ещё один был, Корш. Не дал меня этим скотам попортить — сказал, для Сивера беречь велено.

Из-за полога, от шалаша Кулака, донёсся звук — сдавленный, короткий, будто Дуня силилась и не смогла сдержать стон. Потом ещё раз, тише.

Ярина замерла. Кира нащупала в темноте её руку, сжала на секунду — крепко, без слов.

Больше оттуда не доносилось. Обе полежали не двигаясь, потом дыхание отпустило само собой.

— Меня Кира зовут, — сказала Кира погодя.

— Да узнала я тебя, — отозвалась Ярина. — Ты с Яркой была, на Зольном круге. Бородавки мне навести хотела.

Кира усмехнулась в темноте.

— Так ты Ярина, — сказала она. — Похудела как. Глаза другие стали — не признала сразу, теперь вспомнила.

— Ярка, помню, — сказала Ярина. — Приезжали с Гораном, лесопилку нашу запускали. Отец мне всё кланяться велел да ластиться к нему — гостя привечать.

Она вдруг всхлипнула — тихо, коротко, зажимая звук ладонью.

— Отца моего убили, наверное, — прошептала она.

— Доведут до отца, — сказала Кира тихо, — сама его придушу.

Больше не говорили. Ярина уснула первой, уткнувшись в спину Кире, немного всхлипывая, а потом провалившись в сон. Кира ещё долго лежала без сна, слушая лагерь, и только услышав ровное дыхание Ушака тоже заснула.

Ночь нам Корш не дал спать вовсе.

Вечером, на привале после реки, Корш первым подошёл к Грачу, остановился в двух шагах, как будто ближе не пустят, поднял с земли сухую ветку и сел на корточки.

— Тут мы, — начертил он в пыли кружок. Потом длинную кривую линию. — Тут лес до самой топи. А топь вот. — Размашисто заштриховал всё, что по левую руку от линии. — Через неё одна дорога, по гряде. Узкая, вся просматривается, деревьев нет там. Дёма, как дойдёт, Гнуса на ней посадит со стрелами, а сам с остальными дальше пойдёт, к стойбищу. На гряду нам тогда не ступить, перебьют стрелами издалека. И за топью уже не взять их, там уж недалеко и до стойбища, могут своих позвать.

Грач смотрел на рисунок, не на Корша.

— Сколько до гряды?

— Коли без сна — к утру дойдём. Коли заночуем — они там раньше нас будут.

Грач помолчал, потом стёр рисунок подошвой и поднялся, опираясь на посох.

— Пошли.

Больше никто ничего не сказал. Лом затоптал угли, я закинул мешок на плечо, и мы ушли в темнеющий лес, не дожидаясь утра.

С тех пор Корш то и дело бросает через плечо одно и то же:

— Поскорей надо. Вдруг не успеем.

Ему никто