Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Успели, — добавляет тише. — Ещё чуть — и в гряду бы вошли.

Грач переглядывается с Ломом — коротко, без слов, — и тот отползает влево, туда, где кусты гуще и открывается сектор на весь их строй.

— Мы с тобой в атаку, — говорит Грач, не оборачиваясь ко мне. — Лом сзади стрелами прикроет. Корш — с нами тоже. Ярка, помогай чем сможешь, но за спину мою не суйся, мешать будешь.

Эти полминуты тянутся дольше всей ночи. Я лежу животом на холодной земле, папоротник щекочет щёку, и чувствую, как ладонь на рукояти кинжала становится мокрой. Перехватываю его другой рукой, вытираю пальцы о штанину, беру снова. Ни разу в жизни я не шёл на человека с ножом — ни на Земле, ни здесь. Голова по привычке пытается считать: до них метров тридцать, по мху и кочкам бежать секунд пять, может шесть. Цифры ничего не дают. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на гряде.

Мне было тринадцать, немного младше этого тела, когда мы с отцом срезали дорогу переулком за гаражами и увидели двоих. Они тащили девчонку за угол, она кричала и упиралась ногами в асфальт. Отец остановился, положил мне руку на плечо и сжал, один раз.

— Беги, — сказал он. — Приведи кого-нибудь.

И пошёл к ним. Я же бежал до проспекта, не чувствуя ног, и привёл двоих мужиков с остановки и милиционера. Девчонку отбили, тех двоих увезли. А отец сидел на бордюре и зажимал ладонью бок, и между пальцами у него проступало тёмное. Нож прошёл вскользь, он потом всё отшучивался, что костюм жальче. Он говорил, что я всё сделал правильно. А я годами корил себя, что побежал, а не остался с ним, и всё видел его пальцы на боку. В этот раз меня никто не отсылает, пойду сам, навстречу врагу и впервые я так остро осознаю это слово — они враги, и бой будет насмерть. Все это я ощущаю отчетливо и сердце стучит гулко, зрение становится острее, звуки леса как будто специально затихают.

Кира сидит у кромки, опустив голову на колени. Она не знает, что мы здесь. Тур говорит что-то пленницам и смеётся, коротко, лающе.

Ладонь Грача ложится мне на плечо и сжимает один раз, следом за этим Грач срывается в атаку. Я думаю, что надо бежать быстро, но не обгонять его, но он летит вперёд так, что я едва поспеваю следом. Корш — рядом, чуть в стороне. Мы вылетаем из папоротника разом, трое против пятерых, стоящих к нам спиной.

Дёма разворачивается первым — успевает среагировать раньше остальных, вскидывает нож, встречает Корша, и они замирают друг напротив друга, держа ножи перед собой, медленно переминаясь, без слов.

Ближе всех ко мне оказывается Тур. Бегу на него с кинжалом в руке. Как бить человека с топором, я не знаю вовсе, а ноги несут вперёд быстрее, чем соображает голова.

Он успевает развернуться. Я целил в живот, а попадаю по руке, повыше локтя. Кровь проступает сразу, тёмная полоса на рукаве, но неглубоко — скорее рассёк, чем прорубил.

Топор он не роняет — перехватывает крепче, заносит для следующего замаха, увереннее, чем мне хотелось бы видеть.

Не успевает довести.

Стрела Лома входит ему в плечо сбоку, разворачивает на четверть оборота. Пока он не выровнял руку с топором, бью снова, тем же кинжалом, куда придётся — в бок, под рёбра.

Тур оседает, топор падает в мох раньше, чем он сам.

Я стою над ним и не могу сдвинуться. Сердце колотит так, что руки трясутся, и при этом они деревянные: пальцы свело на рукояти, разжать не выходит. По рубахе у Тура, под рёбрами, расползается кровь, он не шевелится. Я только что ударил человека ножом. Секунду, две, три стою столбом посреди чужого боя, и ноги не слушаются.

В левую руку чуть ниже плеча бьёт так, что я падаю на колени, не поняв, что это было.

Слева Грач уже почти покончил с Кулаком: тот пятится, спотыкаясь, вскидывает нож, закрываясь, а Грач коротко, зло бьёт его своим ножом в бок, и Кулак заваливается назад.

Свистит стрела и входит Грачу в бедро, в ту самую ногу, что он и так подволакивал. Грач молча валится набок, как подрубленный. Теперь я вижу, откуда стреляют: тот, с мешком за спиной.

Кулак, зажимая бок, где кровь уже пропитала рубаху, не пользуется его падением — отползает назад, к своим.

В ушах стучит сердце. Краем глаза вижу: дальний лучник с мешком вдруг дёргается, хватается за плечо, шатается, едва не падая, — чья-то стрела нашла и его. Вокруг — стоны, женский крик, не разобрать чей.

Ищу глазами Киру. Вижу — бежит, пригибаясь, руки связаны, но бежит к нам, за ней вторая, коса мотается на бегу

Руку вдруг дёргает болью, и тело слегка поворачивается. Опускаю глаза на плечо — кровь пульсирует толчками, ярко-алая, слишком быстро для простого пореза. Судорожно выдёргиваю стрелу и от боли валюсь лицом в траву, не успев подставить локоть. Держусь за сознание изо всех сил. Уже на земле зажимаю рану ладонью и давлю так, что темнеет в глазах: остановить кровь, сейчас это главное.

Лёжа, вижу теперь только Корша с Дёмой: кружат друг напротив друга, ножи вскидываются то так, то этак, молчат оба.

Потом сцепляются всерьёз — ни один не уступает ни на шаг, оба знают, куда бить и как уворачиваться, и от этого схватка выглядит страшнее прочих: не суета, а работа, размеренная даже в ярости. Нож Дёмы чиркает по рукаву Корша, Корш отвечает коротким, злым тычком в бок. Оба отшатываются, кровь пущена, но тут же снова сходятся.

Не успеваю понять, как это происходит, — вдруг на спине у Дёмы тот мелкий, Ушак: висит сзади, вцепившись обеими руками ему в плечи, а зубами рвёт ухо, коротким движением головы, и я вижу, как кровь брызжет вверх. Дёма взвывает, хватается свободной рукой назад, пытаясь стряхнуть его, но Ушак уже вцепился пальцами в шнурок у него на груди — рвёт раз, другой, и связка тёмных камешков остаётся у него в кулаке.

Кувырком уходит с плеч Дёмы и бежит к подлеску, пригнувшись, петляя. Первая стрела втыкается в землю там, где он только что был. Вторая догоняет его у самых кустов: Ушак спотыкается, падает — и на четвереньках уползает в папоротник.