Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Беру тестер. Красный щуп — к прожилке, чёрный — к тёмному краю. Дисплей моргает. Сначала символ — незнакомый, такого я на нём ещё не видел: три коротких черты, одна над другой. Потом рядом встают цифры, крупные, и стоят ровно, не прыгают: 412. Что это — единицы чего, от какого нуля, — тестер не говорит. Он никогда не говорит. Он только мерит.

Говорит система:

«Природный М-аккумулятор. Запас: высокий. Отдача: неуправляемая».

Неуправляемая. Значит, сам он отдавать не умеет — только держит. Как батарея без клемм.

Тестер — проводник. Я знаю это давно: энергия идёт через него, он ничего не добавляет от себя. До сих пор я гнал через него только свою ману. Но если с одного конца не я, а вот это…

Чёрный щуп — в порт на корпусе восстанавливающего. Контакт.

«Передача энергии: внешний накопитель → артефакт. Режим: буферный. Подтвердить?»

Подтверждаю.

И — пошло.

Не ручеёк, как вчера, когда я выжимал из себя по капле. Ровный, плотный поток. Он идёт не через меня: я чувствую его в руках, в щупах, но он не тянет из груди, не бьёт в затылок. Идёт мимо — из кристалла, по тестеру, в прибор.

Цифры на дисплее вздрагивают и ползут вниз медленно, нехотя. А система рядом ведёт свой счёт, и он бежит совсем иначе:

«Заряд: 4%… 18%… 27%… 41%…»

Так быстро, что я едва успеваю читать.

«…63%… 80%… 94%… 100%».

Сто.

Отнимаю щупы. Смотрю на кристалл. Прожилка светится так же ровно, как до того. Будто и не брал ничего. Касаюсь его ещё раз красным щупом.

На дисплее — тот же символ, три черты. И цифры: 405.

Было 412. Семь единиц — на весь прибор, от пустого до края.

«Запас: высокий».

Высокий. Я залил амулет целиком и почти ничего не взял. Таких зарядок в этом камне — полсотни. Может, больше.

Сижу в Зоне и смотрю на эти два предмета — прибор строителей и лесной камень — и в голове выстраивается то, что должно было выстроиться давно.

Лесной камень, который меняют на соль. И внутри, в Зоне, через правильный проводник, он становится батареей. Ровной, послушной, безопасной. Что с ним делают в городе, я не знаю. Может тоже умеют так применять, может я и не один кто знает что и как работает.

Моя мана — больше не единственный источник. Больше не надо выжимать себя досуха над каждым камнем.

Выхожу, и сразу понимаю, что зря полез.

Переход обратно бьёт сильнее, чем туда. Затылок наливается свинцом, в глазах темнеет, и озноб, который вроде бы отпустил после горячего, накатывает разом, с головы до ног. Меня трясёт так, что кристалл выскальзывает с колена и падает в мох. Поднять его я не могу. Сползаю по стволу набок и лежу, прижав к груди амулет лечения, и зубы стучат сами по себе, громко, на всю поляну.

Ярина оказывается рядом раньше, чем я успеваю её позвать. Подбирает кристалл, суёт мне за пазуху. Руками помогает подползти к огню и накрывает рубахой. Подкидывает в него поленья, и убегает за водой к ручью

Кира возвращается, когда солнце уже начало садиться. В подоле у неё пучки трав, какие-то корни, разные листья, некоторые свёрнутые в трубочки. Лицо усталое, руки в земле.

Отдает Ярине горсть, та убегает мыть, потом садиться ко мне, смотрит в глаза, щупает руку, аккуратно снимет листья смотрит молча. Отдаю ей амулет и она замирает, держит его на ладони, не сжимая, и смотрит сквозь. Долго. Потом переводит взгляд на меня.

— Полный, — говорит она. Не спрашивает.

Я киваю. На слова сил нет.

— Сперва ему, — говорит она Ярине. — Отвар. Как сварится — первую кружку ему. Потом Грачу.

И уходит к Коршу, а дальше я помню только отрывками.

Котелок. Запах трав, горький, смолистый. Ярина поит меня держа сама кружку, придерживая голову, и горькое тепло наполняет меня изнутри. Потом лежу и смотрю, как над головой качаются ветки, и не могу понять, качаются они на самом деле или это у меня в глазах. Но рядом горит огонь, он греет, и через какое-то время я даже могу сам повернуться другим боком, и тепло становится внутри.

Сквозь дрёму слышу, как стучит топор. Коротко, часто, с перерывами. Открываю глаза — Лом, уже сухой, в рубахе, рубит жерди у края поляны. Складывает их по три, наклонно, упирает в нижние ветви ели, валит сверху лапник, охапку за охапкой. Потом ещё. И ещё. К тому времени, как солнце перестает светить, вокруг костра стоят четыре низких шалашика — такие же, какие каждый вечер ставил в походе Корш: голова наружу, тело под лапником.

Меня он затаскивает в ближний, под мышки, как мешок. Не спрашивает.

Голоса рядом. Кира у носилок, Ярина с ней. Я слушаю, не открывая глаз.

— Как ты это видишь-то? — спрашивает Ярина. Тихо, с опаской, будто спрашивает о чём-то нехорошем. — Внутри-то. Ты ж просто снаружи ведешь.

Кира отвечает не сразу.

— Ну… как в воде мутной. Всё тёмное, а где живое — светлее. И каждое своё, по-разному светится. — Пауза. — Вот тут, глянь, справа, под рёбрами. Большое такое. Гладкое, тяжёлое, треугольником. Его и задело, краешек. Оно кровит сильно — сильнее всего, — а держится за счёт камня. Вынем стрелу, как пробку, так и рванет оттуда все и тогда, недолго ему.

— А ниже?

— А ниже так как трубки. Кольцами уложены, одна на другой, много. Одну вот продрало. Её закрыть надо, она счас дальше и рвется сама уже, все сильнее.

Я лежу с закрытыми глазами, и картинка складывается сама, медленно, сквозь жар, как складывается схема из обрывков. Треугольник справа, под рёбрами, большой, гладкий, сильно кровит. Печень. Трубки кольцами под ней — кишечник.

Она описывает то, чего никогда не видела. Точно по форме, по месту, по тому, как это лежит внутри. Без единого слова, которым это называется. Я на Земле видел печень разве что на плакате в медпункте. А она видит её живую, в человеке, не разрезая.

Мысль обрывается. Дальше не успел додумать — провалился в сон нездоровый как в яму упал.

Просыпают от резкого крика, оказывается Кира меня зовет, они