Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Впрочем, если в воздухе носится идея, то вскоре она находит своего выразителя. Через некоторое время после окончания польской войны защитником внедрения революции путем завоевания выступил Тухачевский. Он не смирился с поражением на Висле, своей единственной неудачей — и какой неудачей! — с начала его стремительного возвышения. Тухачевский вступил в большевистскую партию молодым офицером уже в 1918 году, и теперь, в возрасте двадцати шести лет, был самым блестящим и знаменитым военачальником Красной армии. Он целиком посвятил себя советской власти, но он был солдатом, а не революционером. Ему не мешали неписаные законы партии, и большее вдохновение он находил в примере Наполеона, а не Маркса. Тухачевский не видел причин, которые бы заставляли большевиков столь категорически отказываться от распространения революции силой оружия. Он излагал свои взгляды в статьях и лекциях в Военной академии и доказывал, что Красная армия имеет и возможность, и законное право «извне» навязывать революцию капиталистическому государству. Чуть позже он даже предложил сформировать международный Генеральный штаб Красной армии, который бы руководил революционными войнами во всех странах. Легко увлекающийся новыми идеями, самобытный и смелый, Тухачевский открыто нарушал партийные табу. Но изложение его взглядов принимало такие крайние формы, что они не получали большой поддержки. Другие военачальники Гражданской войны готовы были согласиться с его доводами, если их как следует разбавить. Так или иначе, существует логическая связь между идеями Тухачевского и тем, что эти военачальники упорно проводили отчетливо агрессивную военную доктрину Красной армии.

Троцкий боролся с новыми веяниями. В конце польской войны он предупреждал, что нельзя поддаваться искушению и совершать революции за рубежом силой оружия. Это красной нитью проходит по его статьям и речам того периода. Его рациональная оппозиция наступательной революции в каком-то смысле являлась оборотной стороной самой его иррациональной уверенности в том, что западный рабочий класс стремится к революции и способен ее совершить. Троцкий был непоколебимо уверен, что пролетариат Европы и Америки под давлением обстоятельств сам вынужден следовать за большевизмом, и потому видел безусловный вред во всякой попытке совершить революцию за иностранный пролетариат или подтолкнуть ее штыками. Троцкий видел повсюду в мире завязи социализма и верил, что вскоре плоды созреют сами, и боялся, что нетерпеливое вмешательство не даст плодам доспеть. Солидарность русской революции с пролетариатом других стран, утверждал он, должна выражаться в том, чтобы помочь им осознать свой общественно-политический опыт, не пытаясь решать за них. Однажды в споре он гневно заметил, что любому, кто думает о замене зарубежной революции операциями Красной армии, «лучше повесить себе жернов на шею и поступить согласно дальнейшему евангельскому указанию».

Однако новая тенденция набрала такую силу, что ее уже нельзя было полностью побороть. Скоро она проявилась вновь, когда Красная армия вторглась в Грузию.

Вплоть до февраля 1921 года Грузией управляло меньшевистское правительство, с которым во время польской кампании Советы подписали договор. Почти на всем Кавказе установилась советская власть, и меньшевистская Грузия торчала у нее костью в горле. Претензия грузинских меньшевиков на государственную независимость была скорее иллюзорна: до Октябрьской революции они сами горячо агитировали за единство Грузии с Россией и просили только декрета о местной автономии. Теперешний их сепаратизм был удобным предлогом. Само существование меньшевистской Грузии мешало большевикам укрепиться на остальной части Кавказа, к тому же они не забыли, что грузинские меньшевики покорно стерпели последовательную оккупацию своей страны сначала немецкими, потом британскими войсками и сурово расправились с грузинскими большевиками. Тем не менее советское правительство торжественно обязалось уважать независимость Грузии и признало меньшевистское правительство. Политбюро надеялось, что Грузия в конце концов поддастся тяге Советского Кавказа, ее меньшевистское правительство не сможет управлять страной, находясь в оппозиции ко всем соседям, и таким образом будет подготовлена почва для свержения правительства местными революционными силами. Исходя из этих соображений, Политбюро склонялось к тому, чтобы терпеливо ждать окончания эксперимента, не вмешиваясь в его естественный ход.

Поэтому Троцкий был очень удивлен, когда в середине февраля 1921 года во время инспекции на Урале узнал, что Красная армия вошла в Грузию. Он чуть было тут же не уехал в Москву на совещание ЦК, а перед отъездом связался со Склянским и спросил, кто отдал приказ о выступлении и почему. Оказалось, что наступление и для самого главнокомандующего было как гром среди ясного неба. Троцкий заподозрил, что эту авантюру безответственно подготовили за спиной Генштаба и Политбюро, он хотел поставить вопрос на пленарном заседании ЦК и призвать к ответу предполагаемого авантюриста. Но приказ о выступлении был издан с одобрения Политбюро Реввоенсоветом Кавказа, главным комиссаром которого был Орджоникидзе, друг Сталина и грузин по национальности. Политбюро рассмотрело вопрос в отсутствие Троцкого. Сталин и Орджоникидзе сообщили, что в Грузии произошло восстание большевиков при активной народной поддержке, исход его не вызывает сомнений, и Красная армия всего лишь ускорит победу. Политбюро, естественно, считало Сталина и Орджоникидзе специалистами по делам Грузии и согласилось с их рекомендацией.

Однако, вопреки всем заявлениям, грузинское восстание не пользовалось народной поддержкой, и Красная армия провела две недели в ожесточенных сражениях, чтобы войти в столицу Грузии Тифлис. Как и другие немногочисленные народы пограничных земель, грузины сохранили давние воспоминания о царском гнете. Повторное насильственное присоединение вызвало яростное негодование. Эта обида не заживала еще долго и косвенно отразилась в сопротивлении грузинских большевиков централизующей политике Москвы. В последний год ленинского правления эта проблема станет одним из главных камней преткновения между Сталиным и Троцким. А тем временем Троцкий примирился со свершившимся фактом. Отменить вторжение было невозможно. Но можно было хотя бы попытаться его смягчить. Это Ленин сделал по собственному почину. Он предупредил Орджоникидзе и других кавказских комиссаров о том, что они должны «относиться с особым уважением к суверенным органам Грузии и оказывать специальное внимание в обращении с грузинским населением». Он просил информировать его о любом нарушении его распоряжений и мельчайших трениях с грузинами. Кроме того, он убеждал Орджоникидзе добиваться примирения с меньшевиками, даже с главой меньшевистского правительства Жорданией, «которые еще до восстания не были абсолютно враждебны» к мысли об установлении советского строя». Сам Троцкий в тот момент не мог бы сделать большего. Однако распоряжения Ленина не принесли заметных результатов, ибо армия, посягнувшая на государственный суверенитет Грузии, не собиралась уважать ее независимость в мелочах. Однако это выяснилось не сразу.

Троцкий по-прежнему отвергал и осуждал идею наступательной революции в целом. Но он считал, что было бы неразумно публично обсуждать