Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

октября Советы подписали предварительный мир с Польшей. Но исход войны еще висел в воздухе. Польские правящие партии размежевались. Крестьянская партия — ее руководитель Витое возглавлял правительство — настаивала на мире, а военная партия Пилсудского сделала все, чтобы сорвать переговоры с Россией³⁷³. В Москве мнения тоже разделились. Большинство Политбюро склонялось в пользу возобновления военных действий. Некоторые считали, что Пилсудский все равно не станет соблюдать условий мира, другие жаждали мести. В Генштабе обсуждалась возможность нового наступления. Тухачевский был уверен, что в следующий раз пройдет парадом победы по варшавским улицам. Троцкий рассказывает, что Ленин сначала склонялся к войне, но не был уверен в своем решении. Троцкий так или иначе настаивал на заключении мира и скрупулезном соблюдении предварительного договора с Польшей. Он снова рисковал остаться в одиночестве, и его снова могли принудить к послушному исполнению курса, который был ему ненавистен. Но в конце концов он сумел уклониться. Он заявил, что разногласия зашли слишком далеко и он не чувствует себя обязанным следовать решению большинства из солидарности с Политбюро, и если он окажется в меньшинстве, то обратится к рядовым членам партии против ее руководства. Он прибег к той же угрозе, которая помогла Ленину во время разногласий по Бресту, и тоже добился своего. Любопытно, как переменились роли по сравнению с теми днями. Но результат вышел довольно похожий, ибо теперь Ленин оставил военную фракцию и поддержал своим авторитетом Троцкого. Мир был спасен.

Действительно, разногласия зашли очень далеко. Однако сомнительно, что кто-то из большевистских руководителей, включая Троцкого, догадывался или мог догадываться об их историческом значении, на которое только события середины века пролили яркий разоблачительный свет.

В марксизме считалось непреложным фактом, что революцию невозможно перенести в другие страны на штыках. Эта догма основывалась на опыте французской революции, которая одновременно и осуществилась и погибла в результате наполеоновских завоеваний. Она также следовала из фундаментальной убежденности марксистов в том, что рабочие элементы любого народа являются независимыми проводниками социализма и что социализм, разумеется, не может навязываться извне. Большевики, и Троцкий в частности, нередко говорили, что Красная армия может вмешаться в дела соседней страны, но только в качестве союзника и помощника подлинно народной революции, а не самостоятельно действующей силы. Например, в этой роли союзника Красная армия, по мысли Ленина, могла бы помочь советской революции в Венгрии. В такой же роли Красная армия или Красная гвардия порой вмешивалась в дела Финляндии и Латвии, оказывая помощь революциям, получившим народную поддержку, но рухнувшим под давлением иностранной, в основном немецкой, интервенции. Ни в одном из этих примеров Красная армия не экспортировала революцию. В войне с Польшей большевики пошли немного дальше. Но даже в польском вопросе Ленин не перешел полностью на сторону наступательной революции. Он считал, что рабочий класс Польши потенциально готов к мятежу, и рассчитывал, что появление Красной армии сработает как катализатор. Но это было не то же самое, что поддержать действительно народную революцию. Каковы бы ни были личные убеждения и мотивы Ленина, польская война была первой попыткой большевизма осуществить экспорт революции. Правда, это произошло в разгар войны, при многочисленных провокациях, и Политбюро не понимало всего значения своего решения. Но так и случаются в истории судьбоносные повороты: те, кто их совершает, зачастую не отдают себе отчет в том, какой лавине последствий они дают толчок. Именно таким образом революционные партии начинают избавляться от священных догматов и менять свой характер. Если бы Красная армия вошла в Варшаву, она взяла бы на себя функции главной движущей силы общественного переворота, так сказать, заместила бы польский рабочий класс. Вспомним, как в юношеском сочинении Троцкий поносил Ленина за «заместительство», то есть за стремление видеть в партии временного заместителя рабочего класса. В данном случае перед нами действительно пример такого заместительства, перенесенного на международную арену, с той поправкой, что армия, а не партия должна была заместить собой пролетариат чужой страны.

Это было тем более странно, что в течение двух десятилетий Ленин ревностно внушал своим ученикам и последователям строжайшее уважение к праву каждой нации на самоопределение. Он расставался с товарищами и друзьями, допускавшими оговорки в этом вопросе. Он исписал горы бумаги язвительной аргументацией против Розы Люксембург, Радека и Дзержинского, которые, считая себя интернационалистами, не пожелали поддержать идею польского национального государства в то время, когда Польша была еще разделена. И вдруг Ленин, собственными руками уничтожая плоды своего же труда, взялся оправдывать посягательство на независимость нации, если оно совершается во имя революции.

Ленин осознал непоследовательность своей позиции и признал ошибку. Он выступил против экспорта революции на остриях штыков и вместе с Троцким возглавил борьбу за мир. Сознание великого революционера возобладало в нем над революционным азартом.

Однако «ошибку» нельзя было назвать ни случайной, ни нелогичной. Она следовала из страха большевиков перед изоляцией, страха, который владел всеми партийными вождями, но в разной мере сказывался в их поступках. Поход на Варшаву был отчаянной попыткой прорвать изоляцию. Попытка провалилась, но, несмотря на это, в дальнейшем она заметно повлияет на партийное мировоззрение. Мысль о наступательной революции поселилась в умах большевиков и продолжала там бродить и разлагаться. Кое-кто из них, размышляя о проведенном опыте, естественным образом приходил к выводу, что сожалеть нужно не о самой попытке силой оружия вынести революцию за рубеж, но только об ее провале. Они считали, что если бы Красная армия взяла Варшаву, то она смогла бы установить там диктатуру пролетариата, нравится это польским рабочим или нет. То, что прочна лишь та революция, которая отвечает желаниям и чаяниям народа, по мнению этих товарищей, не более чем мелкий буржуазный предрассудок. Главное — как следует вооружиться и получше подготовиться к новому походу³⁷⁴.

В следующей главе мы поговорим о внутреннем опыте большевиков, питавшем и укреплявшем подобный ход мыслей. А пока скажем, что он проявился в позиции тех членов Политбюро, кто склонялся к возобновлению военных действий с Польшей. Но старые большевики могли развивать эти идеи только в порядке частного предположения. Они не имели возможности заявлять о них официально или возводить их в принцип. Было в этих идеях нечто такое, что не позволяло оглашать их во всеуслышание, открыто игнорируя неписаные законы марксизма, которые так довлели над большевистскими вождями, что сдерживали работу мысли и мешали довести новую идею до логического конца. Даже через три десятка лет Сталин ни за что не признается, что он одобряет наступательную революцию, хотя будет применять ее в широком