Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Тёмный, густой, в бутылке не плескался, когда я её поднял. Просто чуть сдвинулся, тяжело, как мёд, который долго стоял в холодильнике. Я снял крышку, и внутри что-то потянулось вверх, к моим пальцам, медленно и уверенно, как кот тянется к руке с сосиской. Я отдёрнул ладонь. Квас опал обратно и сделал вид, что ничего не было.

— Я в коридор, — сказала Лера.

— Фонарик возьми.

— У меня свой.

Она ушла. Я слышал, как хлопнула дверь подсобки и дальше тяжёлые ботинки прошли вглубь, туда, где коридор упирался в тупик и тёплую стену. Фина поднялась с ящика, но я поднял руку, и она остановилась. Кивнула и села обратно, обе ладони положила опять на Котю, который к тому моменту уже спал.

Часы на запястье показывали три тридцать две. Секундная стрелка шла честно, как всегда.

Я взял пластиковую ложечку из коробки возле кофемашины, пластиковый нож оттуда же. Опустил ложку в банку. Квас обнял её, облепил, и когда я потянул ложку вверх, он потянулся следом, тяжёлой нитью, не желая рваться.

Пришлось резать. Нож вошёл в него, как в холодное масло, и нить наконец отделилась. На ложке осталась горка, тёмная, блестящая, чуть больше, чем надо. Я соскрёб лишнее о край банки. Потом подумал и соскрёб ещё. Передоз этого добра в мои планы не входил, а вот «недодоз» меня тоже не устраивал, и в итоге я отмерял на глазок, как отмеряют соль в суп, когда рецепт потерян.

Три тридцать два, сорок секунд.

Тень на полу лежала там, где положено, у моих ног, и я следил за ней краем глаза. Она не шевелилась, пока не шевелился я.

Три тридцать два, пятьдесят пять.

Я поднёс ложку ко рту. Квас на ней чуть качнулся навстречу губам.

Три тридцать три.

Я проглотил.

На вкус это оказался… квас. Самый обычный, сладковатый, с лёгкой хлебной кислинкой, какой продают из бочки летом, пока в бочке не кончится лёд. Никакой ржавчины, никакого ила, ничего из того, что я помнил с прошлого раза, когда опоздал на минуту. Он прошёл по горлу тёплой волной и улёгся где-то в районе солнечного сплетения, тихо, без претензий.

Я постоял, прислушиваясь. Поднял руку, тень подняла руку. Повернул голову, тень повернула. Кашлянул специально, тень кашлянула вместе со мной, точно и без задержки, как положено порядочной тени.

Побочных эффектов не было вообще, и это настораживало даже больше, чем если бы были.

Я бросил взгляд на Фину. «Нормально?» — спросила она, одними губами.

— Вроде да. Как квас.

Она кивнула так, будто сама это знала.

Из коридора вышла Лера. Фонарик она уже выключила и убрала в карман. Шла она быстрее, чем обычно, и в лице у неё что-то изменилось: не страх и не удивление, а сосредоточенность человека, который увидел и теперь боится забыть.

— Дверь проявилась, — сказала она сухо. — На одно мгновение, в три тридцать три. Домовой был прав.

— Какая она?

— Обычная, металлическая. Как в твою подсобку. Крашеная, серая, такая же ручка. Появилась и сразу ушла, я даже моргнуть не успела. — Она помолчала. — На ней замок. Кодовый. Кнопочный, как на подъездных дверях в старых домах, десять кнопок столбиком.

Я вытер ложку салфеткой и выбросил в урну. Руки, как ни странно, не дрожали.

— В три тридцать три терминал каждую ночь перезагружается, — сказал я. — Я видел пару раз, экран гаснет на секунду и зажигается снова. Магазин обновляется. Пока он обновляется, он не следит за тем, что положено скрывать. Вот дверь и мелькнула.

— Одна секунда.

— Одна секунда в сутки. Негусто. — Я поскрёб подбородок. — Осталось придумать, как за эту секунду открыть кодовый замок, зная код. И узнать код. И понять, хотим ли мы вообще туда заглядывать.

— Хотим, — сказала Лера.

— Я спрошу у Директора.

— Он скажет, что это силовой кабель.

— Точно, — согласился я. — Тогда спрошу у Домового. Он вроде был настроен на диалог. Правда, он сказал «сперва», и я до сих пор не понял, что сперва.

Я не договорил. Снаружи Магазина что-то застучало.

Звук был сухой и дробный, как будто кто-то высыпал на асфальт ведро костяшек домино, а потом ещё одно. Котя проснулся в коробке мгновенно, без промежуточных стадий, и встал на все четыре лапы с выгнутой спиной. Лера коснулась кулона и тут же отдёрнула пальцы. Я видел, как по чёрному камню пошёл иней, быстрый, белый, как трещины по стеклу.

Мы одновременно подошли к окошку.

Туман за стеклом стоял плотный, но в нём что-то двигалось сверху вниз. Большое и чёрное, оно опускалось со стороны гаражей медленно, как воздушный шар, у которого кончился газ, и стук шёл именно оттуда. Потом туман разошёлся, и я увидел.

На асфальт перед ларьком, в двадцати метрах, опустилась карета. Чёрная, высокая, с тонкими колёсами и глухими шторками на окнах. Лошади, если это были лошади, стояли в упряжке неподвижно, и у них не было ни шкуры, ни глаз, одни кости, белые и сухие, перехваченные чёрной сбруей.

Это они стучали… не знаю, по воздуху?

Я узнал карету сразу. На такой же ездила Шамхат, одна из Сестёр Вавилона, в Черную Пятницу. А может быть карета была та же самая.

Дверца кареты открылась сама.

Наружу вышел женский силуэт, в полумраке я не мог рассмотреть черт его хозяйки. Следом вышла вторая. Обе очень высокие, выше дверного проёма ларька на голову, и двигаются так, словно под ногами у них персидский ковер. Туман расступался перед ними и смыкался за спинами.

Я искал в их силуэтах знакомое и не находил. Ни рост, ни походка, ни наклон головы… ничто из этого не намекало на Шамхат.

Первая тень шагала так, будто под её весом проседал сам фундамент: даже сквозь двадцать метров мокрого асфальта и толстый витринный профиль подошвы моих кроссовок поймали глухую, утробную вибрацию — тум… тум… — от которой на стеллаже за кассой едва слышно звякнули консервы.

Но куда страннее было то, как вёл себя туман. Вокруг её массивного контура серая сырость не клубилась, а буквально выкипала: фигура плыла в дрожащем мареве, точно раскалённый июльский асфальт в полдень, напрочь выжигая влагу вокруг себя. Вторая фигура двигалась следом, и от неё по переулку катился звук, пробивавший вязкую ночную тишину с пугающей механической точностью. Сухой, дробный