Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Покажите, — сказала она наконец.

Я отошёл от окошка. Лера стояла у холодильника с водой, кулон у неё действительно побелел от инея, и она смотрела на меня так, словно я вызвался выйти к доске с пустым конспектом. Фина переступила с ноги на ногу, пол под ней скрипнул. Котя сидел на полу между ними и не сводил глаз с окошка.

Я подошёл к стеллажу и снял банку.

— Э, э, Денчик, — забулькало внутри. — Ты чё, куда? Не наклоняй так, у меня рассол в уши заходит! Руки хоть помыл?

— Помолчи, ты сейчас проходишь сертификацию.

— Чё я прохожу?

Я развернул банку лицом к стене за кассой, чтобы из окошка было видно в лучшем случае мутное стекло и дно, и открутил жёлтую капроновую крышку. Запах ударил сразу: укроп, старая соль, чеснок и что-то ещё, кисловатое и тёплое, чему я так и не придумал названия. Пластиковые стаканчики стояли стопкой возле кофемашины. Я взял один, наклонил банку и аккуратно нацедил на два пальца, чтобы голова не показалась над краем.

— Толянуху, что ли? — Толик оживился так, что рассол пошёл волной.

— Тш-ш-ш-ш, не так громко.

— Серьёзно? Ну наконец-то, братуха! Я ж тебе с первого дня толкую! Сергунька как глотнул, так аж присел, помнишь? Ты всё забыл уже, а я чё говорил?

— Ты говорил «плесни водки».

— Ну и это тоже. Ты, главное, сильно не разбавляй, а то репутацию испортим.

Я закрутил крышку и поставил банку на место. Лера проводила стаканчик взглядом, каким провожают человека, который достал из кармана гранату и пошёл с ней к детской площадке.

— Денис. Это рассол… из-под головы.

— Из-под соучредителя. Разница принципиальная.

— Во, — одобрил Толик из банки. — Соучредитель. Так и пиши.

Я вернулся к окошку и поставил стаканчик в стальной лоток, рядом с пачкой сторублёвок. Сдвинул лоток. Татьяна Сергеевна наклонилась, не притрагиваясь, и втянула носом воздух. Очки у неё дрогнули.

— Это рассол, — произнесла она с тем же выражением, с каким, наверное, говорила «это списано с методички».

— Дегустационный образец. Бесплатно. Первая доза за счёт заведения, как у всех приличных дилеров.

— Молодой человек, вы предлагаете кафедре огуречный рассол в качестве растворителя для формульного мела.

— Я предлагаю попробовать. Если не подойдёт, вылейте в клумбу, я не обижусь.

Она выпрямилась и несколько секунд явно решала, не оскорбление ли это. Логарифмическая линейка у неё в руке чуть повернулась, движок съехал на деление, сам, без помощи пальцев. Потом Татьяна Сергеевна взяла стаканчик двумя пальцами, как берут пробирку, поднесла к губам и сделала глоток. Маленький, контрольный.

Дальше произошло вот что.

Сначала у неё запотели очки. Не медленно, а разом, будто кто-то дохнул на стёкла изнутри. Потом она втянула воздух сквозь зубы, коротко, и плечи, которые всё это время стояли на одной идеально горизонтальной линии, поехали вниз. Линейка в руке дёрнулась, движок пролетел всю шкалу и вылетел с торца, стукнул по бетону крыльца. Она этого не заметила. Сергеевна стояла, держала стаканчик и смотрела куда-то сквозь меня, и на лице у неё было то, чего я не ожидал увидеть на лице у замдекана по спецраспределению. Что-то очень похожее на удивление человека, который пятьдесят лет жил в комнате с задёрнутыми шторами и вдруг случайно открыл окно.

— Ой, — сказала она.

Короткое, круглое, совершенно не учительское «ой». Потом сделала второй глоток, уже побольше.

— Татьяна Сергеевна? — осторожно позвал я.

— Ммм, — ответила она. И вдруг тихо, себе под нос, начала что-то напевать. Я не разобрал мелодию, но Фина за моей спиной тоже склонила голову набок, как собака на свист.

Прошло, наверное, секунд десять. Потом Татьяна Сергеевна моргнула, сняла очки, протёрла их краем нарукавника, надела обратно и снова стала прямой.

Почти такой же прямой, как до рассола. Почти.

— Что это, — сказала она. Не спросила, а именно сказала, с нажимом.

— Секрет фирмы.

— Какой фирмы.

— Моей… Нашей.

Я почувствовал, как позади меня Лера медленно выдохнула. Терминал молчал. Ни зелёной строчки, ни красной, вообще ничего. Он просто не считал происходящее транзакцией, и я впервые за вечер почувствовал что-то похожее на твёрдый пол под ногами.

— Возможно, — продолжил я тем самым вежливым голосом, которым предлагаю бабушкам акционный кефир вместо того, что они просили, — профессору оно подойдёт. Вместо кваса. Едкости там хватает, спросите любого, кто пробовал.

— Сергунька присел, — булькнуло со стеллажа. Я надеялся, что через стекло она этого не расслышала.

Татьяна Сергеевна посмотрела на стаканчик. В нём оставалось меньше половины, мутной, с укропным семечком на дне. Потом посмотрела на пачку денег в лотке, потом на зачётку, которая так и лежала открытой на последней странице. Ручку она, оказывается, всё ещё держала в другой руке. Теперь посмотрела и на ручку, будто впервые её увидела, и убрала в карман пальто.

— Я… — она запнулась. Для человека, который до этого говорил как по трафарету, это была катастрофа. — Я донесу образец… На экспертизу. Решение не в моей компетенции.

— Понимаю. Регламент.

Она достала из папки прозрачный файл, тот самый, в котором лежал машинописный лист, вытряхнула лист обратно в папку и аккуратно, по стенке, перелила остатки толянухи из стаканчика в файл. Застегнула клапан.

Руки у неё при этом слегка дрожали. Я не мог понять от чего: то ли от рассола, то ли от того, что за пятьдесят лет первый раз в жизни отступила от инструкции.

Потом она потянулась к лотку и забрала зачётку. Закрыла, не глядя, спрятала во внутренний карман.

— Предложение остаётся в силе, — сказала она. — До понедельника.

И забрала деньги.

Вот тут жаба внутри меня завыла в голос. Я держал ладони на прилавке, как и обещал себе, но пальцы всё равно дёрнулись к лотку, сами, раньше, чем мозг успел сказать им «нельзя».

Бумажки хрустнули. Пачка исчезла в кармане пальто, как не бывало. Сто сторублёвок шестьдесят первого года в идеальном состоянии ушли в туман вместе с годом аренды и новым ноутбуком. И единственное, что я мог сделать, это смотреть им вслед.

— Ничего не продано, — сказал я больше себе, чем ей.