Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— А с другой стороны, с дач, туман ползёт. Фиолетовый. Низкий, по шпалам стелется. И воняет жареными семечками, представляешь? Раньше от них хоть розами пахло, духами какими-то всратыми дорогими, фу, а теперь семечками, как на рынке в девяносто восьмом. Обнищали, видать, барыни-то. — Она отхлебнула и поморщилась, то ли от кипятка, то ли от воспоминаний. — Я в этот туман заезжать не стала. Остановилась, свистнула три раза, он сам расступился. Но неохотно.

Лера за моим плечом тихо записывала. Я видел краем глаза, как ручка бегает по странице.

— Спасибо твоему ларьку, — закончила тётя Люба, допивая. — Хоть свет горит. Есть куда зайти. А то едешь по кольцу, а вокруг ни одного окна, одна эта муть, и думаешь: может, я уже и не еду никуда. Может, я давно уже стою.

Она смяла стакан, сунула его в карман, и отлипла от косяка. Монтировку переложила под другую руку.

— Пойду. У меня ещё две стрелки до депо. Коту привет.

Котя из коробки мяукнул, вежливо и коротко, как кивнул. Тётя Люба свистнула один раз в свой свисток, негромко, и шагнула в туман. Туман принял её без звука.

— Фиолетовый с запахом семечек, — сказала Лера, захлопывая блокнот. — Это дёшево даже для «Фикс Прайса».

— Бюджетненько. Видимо, удар Профессора проредил их запасы неплохо. Плюс эмбарго работает.

Следующие полчаса прошли в тишине. Я переставил сигареты в шкафчике, выровнял зажигалки. Фина смотрела, как я это делаю, и по лицу было видно, что ей хочется отобрать у меня зажигалки и выровнять их правильно.

Я не дал. Моя касса, мои зажигалки. А Фине другое задание сейчас придумаю…

В без двадцати час на крыльце зачавкало.

Именно зачавкало, как будто кто-то шёл по болоту, и болото шло вместе с ним. Я выглянул. Под козырьком стоял мужик в резиновых бахилах от ОЗК, натянутых аж почти до пояса, в брезентовом плаще с капюшоном и с цинковым ведром в руке. Ведро было накрыто мешковиной. Под мешковиной что-то медленно, тяжело перевалилось с боку на бок, и ведро качнулось.

Запах пробился даже через стекло. Тина, речной холод, мокрый табак.

— Дядь Юр, — сказал я. — Что в ведре?

— Ужин, — спокойно ответил дядя Юра. — Не твой. Налей-ка мне чекушку, Денис. Самую дешёвую, какая есть. Для сугреву.

Голос у него был медленный, как течение в заросшей протоке. Он, по его же словам, сторожил на Чёрных Прудах с незапамятных времён, и, по-моему, уже сам не помнил, что именно сторожит. Пруды его любили. По крайней мере, из воды он всегда выходил целым.

Я поставил чекушку на прилавок и ждал. Он не торопился. Поставил ведро на бетон, снял рукавицы, подышал на пальцы. Пальцы были в чешуе, под ногтями чернел ил с мелкими серебряными блёстками.

Чешуя была рыбья и прилипшая, словно он совсем недавно чистил рыбу. Ну я так хотел думать, в ночи было сложно разобрать.

— Ещё из Нижнего, — сказал он так же неспешно. — Соль крупного помола. Та, что в сером мешочке, с пеплом. И сухарики. С холодцом которые.

— Сухарики с холодцом, — повторил я, чтобы убедиться.

— С холодцом. Внучка просила. То есть… — он почесал щёку, оставив на ней чешуйку, — … ну, та, что внучка. Она просила.

Я не стал уточнять. Нагнулся за прилавок, открыл замок на два оборота, вытащил из синеватой подсветки серый мешочек соли и пакет с надписью «Сухарики ржаные. Холодец. Не для детей». Ящик с табаком «Полночь» я при этом аккуратно задвинул подальше, в угол, хотя дядя Юра на него смотреть всё равно не мог. Привычка.

Назвал сумму. Он достал из внутреннего кармана плаща пачку влажных, слипшихся купюр, отсчитал нужное, расправил каждую на колене и положил в лоток. Все до рубля.

Терминал закрыл чек без комментариев. Я мысленно отметил себе, что нормальный человек (нормальный на вид) в этом районе теперь вызывает у меня большее подозрение, чем голова в банке.

Дядя Юра открутил пробку, но пить сразу не стал. Привалился спиной к стене под козырьком, сдвинул капюшон, подставил лицо туману.

— Пруд-то наш слоями пошёл, — сказал он в пустоту. — От ихних пересчётов. Верхний слой ледяной, вот прям с коркой у камыша. Средний кипит, пузыри идут, как в кастрюле. А со дна старый ил поднимает. Такой, что лучше бы лежал. Я туда щупом тыкаю, а он не до дна не достаёт. Раньше доставал, а теперь нет.

Отхлебнул. Поморщился, крякнул, отхлебнул ещё.

— Вчера со стороны Промтеха студенты беглые через камыши лезли. Белые все, как мука. Руками формулы по себе написаны, по рукавам, по шеям, пальцы в мелу. Один в воду сунулся, вода его не взяла. Вытолкнула, как пробку. Он сидел на берегу и плакал. Я ему сказал, чтоб шёл домой. Он сказал, что дома нет, дом пересчитали. Ну, я ему сухарь дал.

— С холодцом? — не удержался я.

— Обычный. Я ж не зверь.

Лера за спиной беззвучно фыркнула.

— А со стороны дач, — продолжал дядя Юра, — бабские служанки шастают. Платья длинные, по подолу грязь. С сачками. Дохлую рыбу собирают, которая кверху брюхом всплыла, и на кухню тащат. Я одной сказал, что эту рыбу есть нельзя, она от середины отравленная. А она на меня глянула так, что я замолчал. Голодают девки-то в барском доме. Прижали их крепко. Знаешь, как собака смотрит, когда три дня не кормили? Вот так.

Он замолчал надолго. Чекушка убывала медленно, по глотку.

И тут за моей спиной со стеллажа булькнуло:

— Юрок! Это ты, что ли? Голос вроде твой.

Дядя Юра не вздрогнул. Даже не повернул головы сразу. Сделал ещё глоток, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Толян. А ты где?

— Да тут я, в банке. Отсюда не видно нихрена. Денчик, подвинь, будь человеком!

Я вздохнул, повернул банку на четверть оборота, чтобы лицо Толика смотрело на окошко. Дядя Юра заглянул в амбразуру, посмотрел на синюшную физиономию за мутным стеклом, на капроновую крышку, на плавающий укроп. И кивнул, как кивают знакомому в автобусе.

— Худой ты стал, Толь.

— Диета. Денчик жмётся, пиво не наливает.

Мы оба промолчали. Тема была не для чекушки.

— Ты как сам? — спросил Толян. — Прудик стоит?

— Стоит. Куда ему деться. — Дядя Юра снова приложился к чекушке. —