Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

В связи с торговым эмбарго кассиру запрещён отпуск любого товара, включая спички, представителям следующих контрагентов.

1. ПРОМТЕХ (кафедра, лаборанты, чертёжники, абитуриенты).

Приметы на сегодня: запах мела, графитовой смазки и аудиторной скуки. При разговоре не смотрят в глаза, оценивают угол наклона подбородка.

Метод: «незамкнутая цепь». Контрагент намеренно не договаривает заказ («Мне пачку синего…», «Две бутылки светлого и…») и держит паузу, глядя на кассира. Кассиру инстинктивно захочется договорить за него.

ПРАВИЛО: не договаривать. Молчать либо перебить посторонним вопросом. Договорив, кассир замыкает чужую формулу, после чего баланс недостачи кафедры списывается с кассы магазина, а отпуск товара становится обязательным вне зависимости от воли кассира.

Штраф: 10 000 ₽ за эпизод. Пять эпизодов за смену: перевод кассира на стипендиальное обеспечение (1 400 ₽/мес).

2. ОСОБНЯК (прислуга Сестёр, садовницы, посыльные).

Приметы на сегодня: пытаются перебить запах дешевизны (палёное масло, просроченный ладан из «Фикс Прайса»), под ногтями сухая тепличная земля с семенами. В глазах лихорадочный блеск, характерный для дофаминового голода.

Метод: «незакрытый чек». В силу блокады полных сумм у контрагентов нет. В лоток кладётся мятая сотня, старинная пуговица, медная монета со словами «остаток завтра занесу» либо «сдачи не надо, в следующий раз сочтёмся».

ПРАВИЛО: любая незакрытая транзакция оставляет открытый долговой крючок (протокол Каруми). При пробитии товара с незакрытым чеком Особняк получает право истребовать дебиторскую задолженность здоровьем кассира. Лоток выталкивать обратно немедленно.

Штраф: аннулирование итогов смены. Почки кассира удерживаются в качестве залога до погашения.

— Почки, — сказал я вслух.

— Угу, — согласилась Лера.

— За Профессора десятка. Десять тысяч рублей, обидно, но жить можно. А за Особняк сразу почки.

— Обе.

— Там не написано, что обе.

— Но и про одну тоже ни слова.

Я поправил бейджик на жилетке и перечитал последний абзац ещё раз. Директор никогда не писал лишнего. Если он поставил рядом десять тысяч и внутренние органы, то это неспроста.

Кто-то из двух враждующих контор нравился ему сильно меньше другой, и он не стеснялся дать мне это понять через расценки.

— Знаешь, что самое смешное, — сказал я. — Я ведь и так не собирался им ничего продавать.

— Но товар для этих ребят Директор сохранил, — Лера кивнула вниз, на запертый Нижний ящик. — Словно хочет проверить твою жадность. На слабо.

— Жадность моя, Лер, это не слабость. А скорее даже наоборот, сила.

— Хах… Ещё скажи рабочий инструмент.

— Во, тоже норм. А инструментом надо пользоваться по инструкции.

Фина у батареи надела на шею строительные наушники, которые я купил ей утром. Не на уши, а именно на шею, как шарф.

Непонятно зачем, но раз ей так спокойнее… а мне спокойнее, когда ей спокойно.

Я выпустил на выгул Толика. Поставил банку на прилавок, развернул лицом к залу, как обычно, и предупредил, что при первом же «красотка» в адрес кого-нибудь из посетителей он поедет обратно на полку.

— Да понял я, понял. Ты какой-то нервный стал, Денчик, — пробухтел он. — Жениться тебе надо.

За окошком было темно и безлюдно. Туман висел у гаражей серыми клочьями. Собаки по-прежнему молчали. Часы на руке показали полночь, и ничего не изменилось.

Спустя четыре минуты по стальной двери стукнули. Костяшками, два раза, по-хозяйски.

Я выглянул в амбразуру и выдохнул с облегчением.

Оранжевый жилет поверх ватной телогрейки. Рукавицы такие, что ими можно рельсу гнуть. Лицо круглое, красное от ветра, как печёное яблоко, из-под вязаной шапки торчат седые кудри. На шее на шнурке болтается железнодорожный свисток, под мышкой зажата монтировка.

Я её знал, Тётя Люба, приходила два или три раза в ноябре. Вожатая ночного служебного трамвая, который ходит по кольцу у Литейного. И, по её словам, срезает с рельсов то, чему на рельсах не место.

— Открывай лавочку, Крот, — сказала она через стекло. — Замёрзла, как собака, а собаки сегодня, сам видишь, не гавкают.

Как она вычислила мое прозвище, я не знал. Фамилию мою я ей не сообщал… Но спрашивать желания особого не было.

Я мысленно пробежал по регламенту. Мелом не пахнет, зато от неё знатно несёт креозотом, табаком и мокрой ватой. В глаза смотрит, причём так, что хочется выпрямиться. Ногти не видно, рукавицы. Ладно, посмотрим на оплату.

— Доброй ночи, тёть Люб. Что берём?

— Три пакетика этого твоего «три в одном», которые с коричневой кружкой нарисованы. Пачку «Беломора», белого, не синего. И рулет с повидлом, самый дешёвый, который за сорок рублей.

Ну надо же, даже цену назвала. Я кивнул, сложил заказ на прилавок и назвал сумму. Она стянула рукавицу зубами, вытащила из кармана телогрейки пятисотку, расправила на колене.

А потом оторвала у купюры уголок.

Крошечный, с ноготь мизинца. Аккуратно, двумя пальцами. Уголок сунула в нагрудный карман, а купюру положила в лоток. Я видел это уже не в первый раз — она так делала каждый раз при оплате.

— Чтобы след остался, — сказала она, поймав мой взгляд. — Пока уголок в кармане, рейс не закончен. А раз не закончен, на стрелке меня под откос не пустят. Рейс нельзя закончить на половине, это даже дураку понятно.

Терминал пискнул и выдал одну строчку: «Купюра повреждена. Утрата площади 0,4%. Платежеспособна. Чек закрыт».

Я мысленно выдохнул. По правилам ЦБ банкнота с утратой до десяти процентов принимается без вопросов. Система, видимо, уважала ЦБ. Хоть кто-то в этом районе уважал закон.

— Заварить? — спросил я.

— Заварить. И кипятка побольше, у тебя кружки маленькие.

Я опустил пакетик в бумажный стакан, залил, выставил в лоток вместе с папиросами и рулетом. Она взяла стакан обеими руками, подышала паром и привалилась плечом к косяку под козырьком.

— Ну что, что там на кольце? — спросил я, потому что сводка с полей стоила трёх пакетиков даром.

Тётя Люба сплюнула в сторону и выдала такую конструкцию, что Толик за моей спиной уважительно крякнул.

— Интеллигенция с барынями сцепилась, а мне стрелки вручную переводить, вот что на кольце. Со стороны Литейного эти, с кафедры, формулы свои гонят по проводам. Рельсы в гармошку сводит. Я еду, а под колёсами не стук, а скрип, будто мелом по доске. Вчера лом в стрелку втыкаю, а он наполовину в пустоту уходит. Будто земли под рельсом нету, одна разметка. Я его дёрг обратно, а он тёплый. Лом, Крот. Железный лом тёплый, в декабре-то.

—