Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

У второй фигуры на высоте добрых двух с половиной метров над землёй, сквозь мокрую взвесь пробивался крошечный кроваво-красный огонёк. Он не освещал дорогу, а нервно, рвано пульсировал, выбивая в каплях тумана короткие и длинные очереди вспышек.

Я сглотнул. Квас внутри лежал тихо и даже не булькал.

Они шли к окошку, не торопясь, и я успел посчитать шаги. Девять у той, что тяжёлая, двенадцать у той, что цокает. Асфальт под первой чуть парил, под второй оставался сухим и чистым, будто его протёрли.

Я включил подсветку над лотком, и свет упал на лица.

Левая вся тихо звенела при ходьбе: сотни браслетов на руках бились друг о друга с таким ровным ритмом, что я машинально глянул на часы. Секундная стрелка и тонкий браслет на её запястье шли в ногу. Платье в пол, цвета запёкшейся крови, волочилось по луже, при этом не промокало и, кажется, даже не пачкалось.

Правая двигалась чуть позади, и от неё даже на таком расстоянии в окошко тянуло так, словно я открыл духовку. Куртка из чёрной кожи, перчатки до локтя, пучок на затылке затянут так, что кожу у висков оттянуло назад.

Поясница зазудела.

— Каруми, Сестра Алчности, — тихо сказала Лера, кивнув в сторону первой. — Эрранти, Сестра Гнева, — кивок в сторону второй.

Звучит, как состав выездной бригады налоговой… Я вспомнил рассказы Леры и Толяна, про понаехавших фиф из Турции, которые электричество воруют… ясно, родня Шамхат приехала.

— Очень приятно. А я Денис, Брат Недостачи и Внебрачный Сын Сверхурочных, — пробормотал я, не отрывая глаз от бронестекла. — Не хватает только Тётушки Военкомата для полного праздника жизни… А Сестра Здравого Смысла, я так понимаю, уволилась ещё до Брежнева?

— Денис… — укоризненно произнесла Лера. — Они всё слышат…

Ладно, сразу расставлю точки над «ё». Благо сестры были уже близко.

— Доброй ночи. Магазин закрыт для Особняка, — сказал я в амбразуру, стараясь не звучать как человек, которому хочется сесть. — Эмбарго с двадцати трёх ноль-ноль. Мне очень жаль, я бы с радостью, но Директор ввёл запрет, и за нарушение с меня снимут почки. Обе или одну, пока не понятно. Но я к ним очень привык.

— Мы не покупатели, — ответила Каруми. Голос у неё оказался низкий, с бархатной хрипотцой, как у диктора, читающего курсы валют. — Нам нужна крыша над головой. Ночной Приют, кассир. По Женевской конвенции Изнанки тысяча девятьсот седьмого года, статья четвёртая, лица, покинувшие зону боевых действий, вправе требовать убежища в ближайшей нейтральной торговой точке.

Лера за моим плечом фыркнула.

— Такой конвенции не существует.

Каруми перевела взгляд на неё. Зрачки в жёлтых глазах сузились в две горизонтальные щёлочки, как прорези купюроприёмника.

— Девочка, конвенции существуют ровно столько, сколько их не оспаривают в суде. Эту никто не оспорил за сто девятнадцать лет. Хотите стать первой? У меня с собой есть бланк иска, пустой, я заполню его за вас бесплатно.

Прежде чем Лера нашлась, терминал над прилавком щёлкнул, и экран мигнул зелёным.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ АКТИВИРОВАН]

[СУБЪЕКТЫ: ВАВИЛОН-02, ВАВИЛОН-06]

[СТАТУС: НЕПРИКОСНОВЕННЫЕ ГОСТИ]

[ВРЕМЕННЫХ ПРАВИЛ НА ЭТУ НОЧЬ ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА НЕТ]

[ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ПРОВЕРКА: ЛОБ, ТРЕТИЙ ГЛАЗ. ОТКАЗ В ПРИЮТЕ ПОСЛЕ АКТИВАЦИИ: ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД СОТРУДНИКА]

Я прочитал последнюю строчку дважды. Потом ещё раз, на всякий случай, потому что терминал иногда шутит, но сейчас он, кажется, не шутил.

— Ну вот, — сказала Каруми. — Железо на нашей стороне.

— Железо на своей стороне… Лоб, — напомнил я. — Простите, я обязан. Правила.

Каруми наклонилась ко мне с той же плавностью, с какой ходила. Я посветил фонариком из мультитула. Лоб гладкий, высокий, с золотой цепочкой по линии волос, и ничего лишнего. Я кивнул и повернулся ко второй.

Эрранти посмотрела на меня сверху. Я подумал, что до её лба мне, как до антресолей, и потянулся за ящиком.

— Не вставай на эту штуку, — сказала Лера.

— Я с неё лампочки меняю, выдержит.

Я забрался. Эрранти наклонилась лишь слегка, не желая облегчать мне задачу. Жар бил в лицо так, что фонарик в руке стал тёплым. Лоб у неё был как у статуи, без единой морщины, с тонким белым шрамом над бровью, и третьего глаза не было.

Я посветил ещё секунду, просто чтобы не показывать, как хочется слезть.

— Чисто, — сказал я и спустился.

— Ты закончил, продавец? — спросила она. Голос низкий, без интонаций, как объявление остановки. — Теперь выдай наш заказ, и мы уйдём.

— Для вас только приют. Ну там ещё чай, вода, стул, туалет направо по коридору. Всё, что сверх, под эмбарго.

Она посмотрела на Каруми. Та лишь пожала плечами.

— Пожалуйста, не трогайте стеллажи. Они и так еле стоят, — сказал я, отодвигая первый засов.

Я открыл дверь и отступил. В проём ворвался туман, а за ним жар, такой сухой, что у меня мгновенно пересохло в глазах. Капли конденсата на стенке холодильника с пивом зашипели и побелели солью. Котя, успевший спрыгнуть со стеллажа, попятился под прилавок, но не убежал, а лёг там и прижал уши.

Каруми вошла первой. Ей пришлось наклонить голову, и она сделала это, как делают реверанс, без усилия. Стальные набойки ударили по кафелю у входа, по коврику, потом по линолеуму, и каждый удар отдавался в прилавке. Шлейф платья прополз по грязному половичку, собрал на себя сухие листья и песок. Но, когда она сделала следующий шаг, оказался абсолютно чистым. Грязь просто осталась лежать там, где была.

Эрранти пригнулась тоже, но на ладонь меньше, чем нужно. Её макушка с глухим скрежетом прошла по стальной притолоке. В тишине я услышал, как эмаль на косяке потрескивает и воняет палёным.

Когда она выпрямилась внутри, в притолоке осталась вмятина с кулак, и из неё медленно капала краска.

— Косяк за чей счёт? — сказал я, потому что кто-то должен был это сказать.

— Запиши на неё, — сказала Каруми, не оборачиваясь. — У неё отдельная графа.

Эрранти не ответила. Она стояла посреди зала, и пол под её ботинками словно слегка просел. Воздух вокруг неё дрожал, как