Аморальные - Алайна Салах

В трубке сначала долгая пауза виснет, потом этот буркает:

— И что с того?

А пиздюк-то хамло, походу. Но ладно хоть базар у него не пиковый — акцент только чуток.

— А чего ты окрысился сразу? Давай хоть увидимся.

— Когда?

— Да хоть сейчас, — я на часы смотрю мельком. — Ресторан Остерия знаешь?

— Найду, — чеканит. — Через двадцать минут если подъеду — нормально?

— Нормально. Я за это время даже пожрать не успею. Стол на Константина, есть что.

Этот даже не отвечает ни хера — сразу трубку кидает. Никакого, блядь, уважения к старшим.

Но по разговору не похоже, что воздухан. Воздухан бы сиськи мять начал: мол, далеко мне, не знаю, где это, или сейчас не могу. А у этого чётко всё.

Хер знает, может, и поладим.

Мне мясо приносят, когда этот в рестике появляется. Тут, блядь, сходу понятно, что зашёл Аслан. Чернявый и рожа скуластая. Заебись хоть, что без бороды и без спортивок.

Вика, админша, рядом крутится, чтобы ко мне, видать, проводить, но этот меня как заметил, сразу её срезает: мол, сам.

Я со стула поднимаюсь, чтобы нормально с ним поручкаться. На хоббитов с рынка он точно не похож. Конь с меня ростом и жилистый, что пиздец. Шмотки точно не бриони, но выглядят не так стремно.

— Здорово, — руку мне жмёт.

— Качаешься, что ли? — на бицепсы его торчащие киваю.

— КМС по вольной борьбе, — выдаёт и за стол садится.

А я-то уже подумал, что все пиковые стереотипы мимо него прошли. А нет, нихуя. Борец он.

— Заказывай давай, — говорю. — Я угощаю.

Этот меню от себя отпихивает и на официантку мельком зыркает.

— Можно чёрный кофе.

— Пожри уж нормально, раз подъехал, — ворчу. — Готовят здесь заебись.

— Я не голодный.

Даже я, блядь, на его фоне — аниматор. Пиздец какой родственник недружелюбный.

Пока его, кстати, не увидел, до последнего сомневался, что брат. А сейчас всё и без тестов понятно. Черты лица Элькины, смазливые, а вот глаза зелёные — один в один батины. Взгляд прямо его волчий, и смотрит так же исподлобья.

— Ты бы расслабился, что ли, чуток, — предлагаю. — Мне от тебя нихуя не надо — посмотреть да пообщаться.

Этот сразу хмурится и за зубочисткой тянется.

— Да я просто не знаю, что сказать. Тебе сейчас сколько?

— Тридцать шесть.

— На девять лет, значит, меня старше.

Я смотрю на него в ахуе.

— А тебе не двадцать пять, что ли?

— Мне двадцать семь.

— Батя, получается, в датах накосячил.

— Ничего удивительного, — хмыкает.

Жрать, пока он с одной чашкой сидит, неудобняк становится, поэтому я тарелку отодвигаю и тоже прошу кофе притарабанить.

— И чего ты, ни разу не видел его?

— Нет. Только мама немного рассказывала.

— В курсе, что он на пожизненном сидит?

Этот плечами жмёт на похуй.

— Мне неинтересно.

Я психовать начинаю. Блядь, что за ответы такие? Я на Познера, что ли, похож? Ни одну тёлку так на свиданках, как его, не расспрашивал. А тех я хотя бы выебать хотел, а этому — максимум бабок вкинуть.

— Как Элька поживает?

— Всё нормально. Вот дом ей достроили, переехала недавно.

Даже тон у него меняется, когда об матери речь зашла. Более человечий, что ли, становится.

— Привет ей передавай. Вдруг вспомнит. Сам мозги ебешь или батрачишь?

— Дома строю и тачки ремонтирую.

— Своими руками, что ли?

— Нет уж, — этот кофе хлебает, и чую, раздупляется чуток на пиздёж. — С другом автосервис держим по немкам — на Калуге, где склады, и ещё бригада у нас есть по стройке и отделке.

— Крутишься, короче, — подытоживаю.

Хоть родственник унылый попался, но хоть не воздухан и не прилипала. И то, что на жопе не сидит и за копейки на дядю не пашет — за это я прямо отдельно уважаю.

— Вроде того. А ты? — на меня цепким батиным взглядом зыркает. Аж передёргивает меня, отвечаю. — Так же заводом рулишь?

— Мать, что ли, обо мне рассказывала?

— Немного. Говорила, что отец у меня урка конченый, зато сводный брат чуть ли не олигарх.

— Олигархи как я не разговаривают, — ржу.

Этот в ответку кивает и оскаливается со стебом.

— Да, говор у тебя прямо уркаганский. Я ещё по телефону заметил.

Около часа пиздим с ним за жизнь. У брательника моего, оказывается, житуха похлеще моей была.

Элькиному бате-алкашу на улице башку пробили. Он месяц в нейрохирургии полежал, а потом она его к себе забрала. Пока сама на точке въёбывала, ухаживал за ним Аслан: и жратву готовил, и кормил, и жопу подмывал. Пиздец, блядь. Двенадцать, что ли, ему было. Если бы мне такое удовольствие в его возрасте впарили, я бы на хуй из дома съебал, отвечаю.

Потом этот хер с потекшей крышей на ноги встал и давай друганов-алкашей домой таскать. Эти суки последнюю жратву из холодильника у них выгребали, два раза чуть хату не спалили и самого Аслана на постоянке пиздили.

Я, блядь, чем больше слушаю, тем больше охота обратно в Мухоссанск вернуться и батю трубкой по башке отхуярить за то, что на пиздюка забил. Разок бы хоть объявился и ебала тем алкашам начистил. Глядишь, забыли бы дорогу и пацану полегче жилось.

— И чем кончилось по итогу? — спрашиваю.

— Ножом я одного пырнул. В артерию попал, полквартиры кровищей залило. Менты приехали, этих выгребли, меня забрали.

— И потом чего?

— Да нормально всё, — отмахивается. — Мужик тот выжил. Я пошёл по статье превышение пределов необходимой самообороны. Условку год дали. Я, считай, несовершеннолетний, характеристика положительная, первая судимость. Маму только жаль было. Каждый день плакала.

— Так а хули плакать, раз сама дура? — хмыкаю. Сколько слушаю, прямо психую на Эльку за то, что батю-мудака выше родного пиздюка поставила. — На хера она алкаша себе под бок подселила? Уж стопудово в курсе была, что тебя его братаны пиздили.

Этот сразу челюсть напряг и волком на меня зыркает.

— Мать мою не обзывай. Это же отец её и мой дед. Куда его? На улицу, что ли, выкинуть, чтобы сдох?

— А если бы тебя до смерти запиздили? Нормально бы ей жилось?

— Не запиздили же, — чеканит с вызовом. — В итоге они стали бояться к нам ходить, а дед через полгода от инсульта умер.

— Ну и хуй с ним. — Если бы не в рестике сидели, я бы на пол сплюнул, отвечаю. — Лучше так, чем камнем висеть на чужой шее. Я ещё думал, что у меня детство говно было.