Аморальные - Алайна Салах

Батя вздыхает тяжко.

— Четырнадцать лет на поселении оттарабанил и не думал, что обратно проситься буду. Как там мать твоя ебанашка поживает?

Я хоть маманю и сам ебанутой считаю, но прямо, сука, царапает, когда он её так.

— Всё заебись у неё, — спецом говорю, чтобы его подраконить. — В Турцию постоянно мотается и по театрам ходит.

— Замуж-то не вышла?

— Нет.

— Правильно, — хмыкает батя. — Кому такая мозгоёбка нужна.

Тут прерваться приходится, потому что в закуток конвоир заходит и на Эмму смотрит с намёком, что пора.

— Сейчас погоди-ка, — батя пальцами ей знак делает, чтобы подошла. — Дай ей трубку.

Я чуток прихерел от такой просьбы, но трубку ей протягиваю.

Эмма с опаской её к уху прикладывает и бормочет «здрасьте». Батя ей что-то быстро затирает, отчего она краснеет чуток.

— Чего ты ей сказал? — спрашиваю, когда конвойный её выводит.

— Чего сказал, тебе слышать не надо, — ухмыляется и опять рожу серьёзную делает. — Тебе тоже скажу кое-что. А то вдруг завтра почки откажут или сервелатом траванусь.

К стеклу придвинулся и глазами меня таранит.

— Не томи, — морщусь. — Хули сидишь как гипнотизёр.

Батя помолчал чуток, как будто решиться не может, и потом сипло так в трубку выдаёт:

— Брательник у тебя есть, Костя. Элька, с которой я трахался, залетела и заёбывала потом меня — познакомься с сыном, да познакомься. А я, блядь, то сидел, то бухал, и с пиздюком так ни разу и не увиделся. А тут в одиночке до хуя времени было подумать. Кровь-то она всё-таки не вода.

Пока я в ахуе смотрю на батину осунувшуюся морду и прикидываю, разводит он меня или нет, продолжает:

— Номер моего бастарда у Хомяка возьми. Встретьтесь, попиздите. Может, поможешь ему чем: с бабками или с работой. Лет двадцать пять ему должно быть или около того. Асланом зовут.

Я по коридору за конвойным волочусь как говно за тапком и нихуя перед собой не вижу. В башке все слова батины проворачиваются: «Брательник у тебя есть. Асланом зовут». Этот, блядь, даже на зоне умудрился новость склепать.

Увидьтесь, говорит, попиздите. Да о чём мне пиздить с двадцатипятилетним лбом, которого в помине не видел? Мне, блядь, с теми, кого каждый день встречаю, лишний раз словом влом «здрасьте» перекинуться, не то что с каким-то злоебучим Асланом.

Эмма уже на проходной стоит и в мобильник втыкает. Меня как видит, подрывается, но как ебальник угрюмый заметила, хмурится и вянет.

— Костя, что с тобой?

— Давай нахер выйдем отсюда, — буркаю и за локоть её беру. — Пока портками копчёными не провоняли.

— Я поэтому сюда вышла. Потому что внутри стоять невыносимо. Такая обстановка давящая… — вздыхает. — Тяжело, наверное, здесь работать, не говоря о том, чтобы сидеть.

— Главное, жалеть зэков не вздумай. Тут по большей части отморозки конченые сидят. Маньяки всякие, педофилы. Слышь, начальник! — кента в форме окликаю, который вдоль забора туда-сюда шлындает. — Дай сигарету, а?

Этот на меня зыркает по-волчьи, но по шмоткам, видать, сечет, что не хуй с горы, и в карман за пачкой лезет.

Я у него одну забираю и там же прикуриваю. Похер, что бросил. Я в таком ахуе сейчас, что надо чем-то перебить.

— Костя, ты под впечатлением от обстановки или что-то случилось? — Эмма в глаза мне заглядывает. — Прямо сам не свой.

Я фильтр жадно засасываю и дым в сторону сплёвываю. Когда дохера не смолишь, вкус, сука, особенно гадкий.

— Да батя там новостей выкатил.

Она молча пялится с намёком, чтобы продолжил. Я затягиваюсь до вальтов и как есть ей вываливаю:

— Сказал, что брательник у меня есть. Он как с маманей развёлся, до хера с кем шоркался, и одна из постоянных его, Элька, видать, залетела.

— Вот это да… — она от шока глазами хлопает. — И сколько, получается, лет твоему брату?

— Батя говорит, что двадцать пять или около того, — кривлюсь. — Да он сам толком не знает, хули, потому что ни разу его не видел.

— Он что, недавно о нём узнал?

— Да давно уже в курсе, просто похуй ему было. — Я в последний раз до фильтра затягиваюсь и бычок об урну тушу. — Зато на пожизненном, блядь, преисполнился, вспомнил, что кровь не вода, и решил меня с ним снюхать. Работой и бабками просит помогать. Конечно, а хули нет-то? Этот в своё время спускал налево и направо без гондона, а Костя теперь разгребай.

— То есть, он отца не видел ни разу, получается… Бедный парень.

— Да хули ты его жалеешь?! — с психу рявкаю. — Сама-то тоже батю своего не видела. Этот-то по крайней мере не в детдоме рос.

Она улыбается грустно.

— Поэтому, наверное, мне и жаль. Потому что тема больная.

— Вряд ли этому Аслану сильно захорошело, если бы батя проявился. Воспитатель из него ебанный.

Эмма глаза вытаращивает.

— Твоего брата зовут Аслан?

— Да пиздец, — сплёвываю. — Сразу кента с бородой и в спортивках представляю. Элька, с которой батя мутил, осетинкой была. Кстати, она на рынке точку мясную держала, так что, может, сынок её сейчас бараниной банчит. Ладно, хули теперь делать, — в сторону парковки киваю. — Сейчас главное из этой жопы поскорее домой съебаться.

Пока такси вызываю, она, чую, на меня пялится.

— Чего? — спрашиваю.

— А мне кажется, здорово, что у тебя есть брат. Это ещё один близкий человек. На завод он в любом случае претендовать не может, потому что отец на тебя дарственную оформил.

— Да, — киваю. — Хоть это заебись.

— Ну и что плохого тогда? Познакомьтесь, вдруг подружитесь. Лично я бы очень хотела, чтобы у меня были кровные брат или сестра. Хоть какая-то семья.

Я раздражённо вздыхаю. Прикола семьи я не понимаю. Обычно все мои родичи — геморрой в жопе и нихуя пользы.

— Подумаю я. А чего тебе там, кстати, батя в трубку наплел?

Она зависает чуток, как будто засомневалась, говорить или нет, но потом всё-таки выдаёт:

— Сказал, чтобы гондоны втихушку протыкала, потому что от тебя, лоха пуганного, детей не дождешься. Это, как ты понимаешь, цитата.

— Бля-я, как же заебись дома, — я в кресле откидываюсь и ноги на стол закидываю, чтобы момент просмаковать. — Я у них в аэропорту стейк заказал, и по итогу до самого поселка срался без остановки.

— Отец как? — Эрик спрашивает.

— Отощал чуток, а так, блядь, живее всех живых. Спит и видит,