Лишние килограммы. Все ради тебя - Рин Скай

Я кладу очки на полку и отхожу от зеркала.

Мое отражение исчезает.

Я вспоминаю Каролину Эдуардовну и принимаю окончательное решение.

На следующий день звоню в клинику.

Перед операцией мне выдают список анализов и рекомендаций. Нужно сдать кровь, пройти обследования, убедиться, что нет острых инфекций и воспалений глаз.

Но вот загвоздка — на операцию меня должна сопровождать мама. Скрыть от нее происходящее невозможно: сразу после процедуры мне понадобится помощь, а без очков и с раздраженными глазами одному добираться домой будет сложно.

Когда я рассказываю ей о своем решении, она сначала бледнеет, потом хватается за сердце.

— Гришенька, ты хочешь, чтобы тебе лазером глаза выжгли⁈

— Никто ничего не будет выжигать.

— У тебя минус шесть! Там, наверное, полглаза придется срезать!

— Ничего мне не будут срезать.

Я вспоминаю объяснения врача и добавляю:

— Лазер изменит форму роговицы.

— Тем более! А если ослепнешь?

— Не ослепну.

— Врач это гарантировал?

— Он сказал, что гарантий на сто процентов не бывает.

— Вот видишь!

— Мама, осложнения бывают после любой операции.

— Это она все⁈ Твоя начальница снова придумала тебе новые изуверства⁈ Теперь она не хочет в своей приемной видеть мужчину в очках⁈

— Нет, конечно, мама! Ей все равно, ношу ли я очки, или нет.

— Тем более, сынок. Ты и так прекрасно выглядишь в очках. Тебе они очень идут.

— Они уменьшают мои глаза.

— Ничего они не уменьшают.

— Мама, у меня минус шесть. Конечно, уменьшают.

— Я никогда не замечала.

Конечно, ведь она моя мать. Она не замечает даже очевидного, если это очевидное относится ко мне.

Спорить бесполезно. Я просто сообщаю дату и прошу поехать со мной.

Утром перед операцией я просыпаюсь раньше будильника. Есть не хочется, но заставляю себя проглотить пару бутербродов и выпить чай. Несколько раз проверяю документы, результаты анализов и рекомендации врача.

В клинике мне снова проверяют зрение. Врач сравнивает показатели с предыдущими, осматривает глаза и спрашивает:

— Самочувствие нормальное?

— Пока да.

— Не болели в последние дни?

— Нет.

— Волнуетесь?

— Нет.

Мама, сидящая рядом, возмущенно фыркает.

— Он с утра три раза в туалет сходил.

— Мама!

— А что такого? Врач должен знать правду.

Перед операцией мне еще раз объясняют, что будет происходить. Нужно лежать спокойно, смотреть на светящуюся точку и выполнять команды хирурга. Морганию помешает специальный векорасширитель.

От слова «векорасширитель» мне становится дурно.

— А если я отведу глаз? — спрашиваю я.

— Система отслеживает движения глаза. Если вы слишком сильно сместите взгляд, воздействие остановится.

— А если я чихну?

— Постарайтесь не чихать.

Мне дают одноразовую одежду и шапочку. Я переодеваюсь и снимаю очки.

Операционная сразу исчезает.

Я вижу только большие белые пятна от ламп и темный силуэт медсестры.

— Держитесь за мою руку, — говорит она.

Обычно я не люблю, когда меня водят как слепого, но сейчас спорить глупо. С минусом шесть я даже не могу понять, где заканчивается проход и начинается операционный стол.

Я ложусь. Сердце колотится так сильно, мне снова становится дурно.

Но я уже знаю, зачем я здесь. Все ради нее. Ради Каролины.

— Григорий, смотрите прямо на зеленую точку, — говорит хирург. — Не двигайте головой.

— Я ее вижу.

— Хорошо.

Мне так страшно, что в кабинете у стоматолога были еще цветочки. У косметолога и подавно.

Веки фиксируют. Это неприятно, но не больно. Я пытаюсь моргнуть и не могу. От этого становится страшнее, чем от самого лазера.

— Боли быть не должно, — говорит хирург. — Может появиться чувство давления. Если что-то беспокоит, скажите.

Я дышать не могу, не то что говорить. Я смотрю на зеленое пятно.

Оно расплывается, исчезает и снова появляется.

Это все ради нее. Ради Каролины.

На несколько секунд зрение темнеет. Я чувствую давление и слышу ровный голос врача:

— Все идет хорошо. Не двигайтесь. Осталось совсем немного.

Потом включается лазер. Раздаются быстрые щелчки, появляется странный запах. Я мгновенно думаю, что это горит мой глаз.

— Что это за запах?

— Все нормально, Григорий. Продолжайте смотреть на точку.

Я повторяю про себя одно и то же.

Все ради нее. Ради Каролины.

На каждый глаз уходит всего несколько минут, хотя мне кажется, что я лежу под лазером целую вечность. Когда все заканчивается, врач помогает мне подняться.

Мир выглядит как через запотевшее стекло. Свет режет глаза, текут слезы, но в этой белесой дымке я вдруг различаю прямоугольник двери на другом конце помещения.

Без очков.

Раньше на таком расстоянии я не увидел бы даже человека.

— Я вижу дверь, — растерянно говорю я.

— Хорошо, — отвечает врач. — Но пока зрение будет затуманено. Это нормально. Сейчас отдохнете, потом я вас осмотрю.

Мама встречает меня так, словно я вернулся с того света.

— Гришенька, ты меня видишь?

Я щурюсь. Ее лицо пока нечеткое, но я уже различаю глаза, нос и рот. До операции с такого расстояния вместо лица было бы одно розовое пятно.

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Три.

— А сейчас?

— Два.

— А сейчас?

— Мама, убери руку от моего лица.

После контрольного осмотра врач отпускает меня домой. Нужно регулярно выполнять все его предписания, не тереть глаза, не допускать попадания в них воды.

— За компьютером можно работать? — спрашиваю я.

— В первые сутки лучше максимально ограничить зрительную нагрузку. Потом можно понемногу, с перерывами. Если появятся сильная боль, резкое ухудшение зрения или необычные выделения, немедленно звоните в клинику.

Мама после этих слов снова бледнеет.

Дома первые часы после операции оказываются самыми неприятными. Глаза щиплет, будто в них насыпали песка. Слезы текут сами собой, смотреть на свет невозможно. Я лежу в темной комнате в солнцезащитных очках, а мама каждые десять минут заглядывает ко мне и спрашивает, не ослеп ли я.

К вечеру становится легче.

На следующее утро я просыпаюсь и по привычке тянусь к тумбочке за очками. Пальцы находят пустое место.

Я открываю глаза и несколько секунд не понимаю, что происходит.

Я вижу комнату.

Не цветные пятна и не расплывчатые очертания, а настоящую комнату. Вижу рисунок на обоях, цифры на электронных часах и мелкую трещину на дверце шкафа.

До часов несколько метров.

Еще вчера без очков я не смог бы понять, есть ли они там вообще.

Я сажусь на кровати и смотрю в окно. Различаю машины во дворе, ветки на деревьях и окна соседнего дома. Мир оказывается слишком подробным. Я никогда не замечал, сколько проводов протянуто между столбами и как много пятен на стекле.

Несколько недель