Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Никита, — сказала я. — Смотри на меня.

Он поднял взгляд.

— Мы сошли с маршрута. У меня куртка промокла насквозь, пальцы не слушаются. Туман только усиливается, я видела, как он шел с хребта, это надолго, не на полчаса. Если мы не найдем тропу в ближайшие минут двадцать, нам надо разворачиваться. Это не истерика. Это план.

Он как-то растерянно взглянул на меня. Потом сказал:

— Ты сейчас паникуешь.

Вот и все. Вот и весь разговор.

— Ты замерзла и устала, и тебе страшно, и ты называешь это оценкой ситуации.

— Никита.

— Что?

— Я не пойду дальше.

Я не планировала говорить это именно так. Не "я не хочу", не "может быть, лучше", не привычное мое мягкое перекладывание решения ему в руки. Просто: я не пойду. Четыре слова, и ни одного лишнего.

Он замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Как скажешь.

И развернулся.

— Стой, — я шагнула за ним. — Ты куда?

— Ищу тропу. Ты идешь или нет?

— Ты не можешь просто уйти! Мы только что решили, что я не иду дальше.

— Ты решила. Я нет.

— Никита.

Он остановился. Медленно повернулся. В тумане его лицо казалось немного чужим, мокрые волосы, капли на бороде, и вот этот взгляд, который я знала много лет, но который сейчас не узнавала.

— Ты знаешь, что я понял? — сказал он.

— Что?

— Что я знал, что так будет. С самого начала знал. Что ты найдешь способ сорвать поездку.

— Я не срываю поездку. Мы сбились с тропы, погода ухудшилась, я говорю, что нам нужно принять другое решение.

— Конечно. Всегда есть причина. В Архызе тоже была причина. И в Казбеги, когда я звал тебя три года назад, тоже была причина. Всегда найдется что-то: то слишком холодно, то слишком высоко, то слишком далеко, то ноги болят.

— Никита, это разные ситуации.

— Это одна и та же ситуация. Ты соглашаешься, пока легко, и отказываешься, как только становится чуть труднее.

Ветер ударил в бок, острый и мокрый, трава вокруг зашелестела. Я зажмурилась, подождала, пока порыв пройдет.

— Я иду с тобой шесть часов, — сказала я. — Шесть часов по сложному маршруту без нормального снаряжения. Это не "пока легко".

— Это называется нормальная прогулка для подготовленного человека.

— Я не подготовленный человек. Я маркетолог из Москвы. Ты это знал, когда предлагал поездку.

— Вот именно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего теплого. — Маркетолог из Москвы. Которая пошла в горы, потому что решила, что это поможет нашему браку. Вот что ты сделала, Надя. Ты пошла решать проблему нашего брака в горы. Это нормально, по-твоему?

— Никита. Стоп. — Я почувствовала, как внутри что-то натягивается. — Мы сейчас с тобой разговариваем о браке на склоне, в тумане, не зная точно, где находимся. Ты не думаешь, что сейчас не самый лучший момент?

— А когда лучший? Дома ты не хочешь разговаривать. На ужине не хочешь. В машине не хочешь. Когда?

— Я всегда хочу разговаривать. Это ты уходишь.

— Я ухожу, потому что разговор идет по одному кругу. Ты недовольна, я должен это исправить, я исправляю, ты недовольна снова. Это называется не разговор. Это называется предъявление претензий.

Я едва не захлебнулась от нахлынувшего раздражения. Он делал это всегда — сдвигал тему так плавно, что ты оглядывалась и не понимала, как оказалась уже не на той почве. Мы начали с тропы и карты. Теперь я почему-то оправдываюсь за то, что недовольна браком.

— Слушай меня, — сказала я. — Слышишь меня вообще?

— Слышу.

— Мне страшно. Мне страшно, и мне холодно, и я прошу тебя рассмотреть вариант возвращения вниз. Просто рассмотреть.

Он молчал.

— Ты слышишь меня? — повторила я.

— Слышу, — сказал он. — И знаешь что? Мне тоже страшно. Мне уже давно страшно.

Это меня остановило.

— И чего же ты боишься? — спросила я тихо.

Он смотрел куда-то мимо меня, в сторону, туда, где туман слоился над склоном. Долго молчал. Потом сказал:

— Смотреть, как ты разваливаешься. Жить рядом с этим. Вот чего.

— Я не разваливаюсь.

— Надя.

— Скажи прямо. Скажи, что именно ты имеешь в виду.

— Ты сама знаешь.

— Нет. Скажи.

Никита смотрел на меня. В тумане, на мокром склоне, с каплями дождя на бороде.

— Ты всегда так, — сказал он, и голос стал тихим, почти спокойным, и именно это было страшно. Тихий Никита был страшнее громкого. — Сначала не справляешься, потом все вокруг виноваты, что не помогли правильно. Я не так поддержал. Я не то говорил. Я не там был. Ты не думала, что, может быть, дело не в том, как я поддерживал?

— А в чем?

Он замолчал.

Ветер стих на секунду, и в этой секунде была полная тишина, только далекий ручей внизу.

— Даже ребенка ты удержать не смогла, — сказал он.

Я не помню точно, что произошло с моим телом в следующие несколько секунд. Помню только, что перестала слышать ветер, хотя он никуда не делся, я видела, как шевелится мокрая трава. Голос Никиты стал далеким, как будто он говорил из другой комнаты, хотя стоял в двух метрах. Пальцы, которые до этого просто мерзли, теперь перестали существовать как часть меня.

Я смотрела