Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
Я достала из рюкзака последний кусок шоколада. Он был мятым и немного растаявшим с одного края. Съела медленно, кусок за куском.
Прошло еще минут двадцать.
— Никита! — крикнула я, сама не зная зачем.
Туман проглотил звук немедленно. Даже эха не было.
— Никита!
Тишина. Только ветер, ровный и холодный, и далекий шум воды где-то в невидимом распадке внизу.
Я встала. Прошла несколько метров вверх по склону — туда, где он ушел. Остановилась: под ногой земля неожиданно ушла вбок, я поскользнулась на мокрой траве, поймала равновесие. Сердце опять прыгнуло. В тумане без видимого горизонта тело теряет ориентацию быстро. Я это чувствовала. Казалось, что я иду ровно, а нога говорила, что нет.
Вернулась к камню.
Телефон: шесть процентов.
Я стала думать практически. Что у меня есть. Вода — маленькая бутылка, почти полная, я почти не пила весь день. Аптечка: пластырь, обезболивающее, бинт, не очень-то полезно. Фольгированное термоодеяло, то самое, из-за которого Никита смеялся в магазине, говорил, что я набрала всего лишнего. Дождевик, уже на мне. Запасные носки — они бы не помешали, у меня ноги успели промокнуть. Шоколад я только что доела.
И пауэрбанк.
Я открыла левое отделение рюкзака. Потом правое. Потом боковые карманы. Потом снова левое — методично, руками, не глазами, потому что внутри было темно.
Ничего.
Я сидела с открытым рюкзаком на коленях.
Никита сказал: он у тебя в рюкзаке. Он сказал: я переложил, в левом отделении.
Я отчетливо помнила, как он паковал вчера вечером. Пауэрбанк был в его руках. Он убрал его в боковой карман своего рюкзака. Я видела это. Я специально смотрела, потому что мой телефон садился к вечеру и я хотела знать, где зарядка.
Прошёл еще час. Или больше. Я перестала точно считать в какой-то момент, просто проверяла телефон: пять процентов, четыре, потом перестала проверять, чтобы не тратить.
Я пыталась рассуждать.
Вариант первый: он нашел место с сигналом, дозвонился до Дато, и Дато идет сюда. Тогда нужно ждать. Дато знает горы, он бывший спасатель, он найдет. Просто нужно ждать.
Вариант второй: он не нашел сигнал и пошел ниже, туда, где берет точно. Тогда ему нужно больше времени. Он вернется.
Вариант третий.
Я не давала себе формулировать вариант третий. Снова и снова возвращалась к первым двум, крутила их, убеждала себя, что это логично, что так и есть, что сейчас он придет.
Туман стал холоднее. Или я стала холоднее, я не могла понять. Дождевик сверху уже не очень помогал: влага шла снизу, от земли, поднималась по штанинам. Я попробовала встать и пройтись, просто чтобы разогреться — десять шагов в одну сторону, десять обратно. Помогло немного. Тело начало чуть-чуть согреваться от движения, но стоило остановиться — холод возвращался быстрее, чем раньше.
Я подумала о Дато.
Утром он стоял во дворе и смотрел на небо. Небо было серым и низким, и я не умела читать его так, как он, но его лицо читала. Или придумала, что прочитала на его лице приближение неминуемой беды.
Он предупреждал.
Я засунула руку в карман куртки — просто чтобы спрятать пальцы от ветра, больше не было смысла держать их снаружи.
И наткнулась на что-то твердое в левом кармане.
Глава 5
Свисток лежал в моей ладони, маленький и очень холодный, и я смотрела на него так долго, что перестала понимать, сколько прошло времени.
Мысль о Дато вспыхнула и тут же погасла, придавленная более важным вопросом: что мне вообще с этим делать. Свисток не грел, не звонил, не показывал дорогу. Просто металлическая трубочка с шариком внутри, вещь без применения в ситуации, где применение имело только одно значение: кто-то должен был услышать этот свист и прийти. А рядом со мной никого не было.
Я поднесла свисток к губам и дунула. Звук вышел тонкий, рваный, почти жалкий, и ветер тут же унес его в туман, будто ничего и не было. Я попробовала еще раз, сильнее: один длинный, два коротких. Потом замерла, прислушиваясь так напряженно, что заболело в висках. Ответа не было. Только ветер. Тогда я убрала свисток в карман и застегнула молнию.
Небо темнело. Не резко, а медленным, коварным способом: сначала белый туман становится сероватым, потом серым, потом уже трудно понять, туман это или просто вечер, а потом внезапно оказывается, что видно уже не двадцать метров, а десять, и очертания камней рядом со мной стали мягкими, будто кто-то стирал их ластиком с краев.
Я поняла: скоро стемнеет по-настоящему. И тогда я останусь одна не просто в тумане. Я останусь одна в темноте.
Эта мысль подняла меня с камня быстрее, чем я успела ее обдумать.
Я решила идти вниз.
Логика была простая и, как мне казалось тогда, безупречная: вниз — это к людям, к деревне, к теплу. Вверх — неизвестность, скалы, туда, где пропал Никита. Я не знала точной тропы, но помнила направление, откуда мы поднимались. Если я разворачивалась обратно, ручей должен был остаться справа.
Шум воды я слышала. Не громко, но различимо, чуть ниже и справа.
Я встала, поправила рюкзак, потянулась за палками и только тогда поняла, что их нет. Я сделала первый шаг без них.
Земля была скользкой везде. Трава лежала мокрыми прядями, будто ее кто-то причесал в одну сторону, и подошвы моих ботинок — городских треккинговых кроссовок, купленных за неделю до поездки, с протектором, который выглядел внушительно на витрине и оказался почти бесполезным на реальном склоне, — скользили при каждом шаге.
Я шла медленно. Очень медленно, проверяя каждую опору, как учат в фильмах про выживание, которые я никогда не смотрела внимательно, потому что не думала, что они мне понадобятся.
Минут пятнадцать все было терпимо.