Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Я кивнула. Он отпустил руку и пошел вперед.

Я попробовала еще раз.

— Никита.

— М?

— Ты помнишь свадьбу Кати?

Он обернулся, слегка удивленный.

— Ну помню. Зачем?

— Просто. Я тут шла и думала. Как мы познакомились. Как ты пригласил танцевать.

Он смотрел на меня секунду, и в его взгляде было что-то, что я не могла расшифровать. Не раздражение и не нежность. Что-то среднее, усталое.

— Надь, давай сейчас идем. Разговоры потом, на привале.

— Я просто хотела поговорить.

— На привале, — повторил он, уже отворачиваясь.

Я смотрела ему в спину и думала: когда он перестал разговаривать во время ходьбы? Раньше он рассказывал всегда, про горы, про маршрут, про людей, которых встречал в других походах. Я не всегда слушала внимательно, честно говоря, но мне нравился его голос на фоне ветра и шагов. Мне нравилось, что он делился.

Сейчас он просто шел.

Я вспомнила утро у Дато. Кофе на перилах, горы в тумане и молчание, в котором не нужно было угадывать, что человек думает о тебе.

От этого сравнения стало неуютно, и я заставила себя смотреть только на тропу.

Привал мы сделали около полудня, в небольшой ложбине, укрытой от ветра.

Никита достал бутерброды, завернутые еще с вечера в плотную бумагу, термос с чаем, горький шоколад. Я съела и почти ничего не почувствовала на вкус, потому что к тому моменту ноги гудели по-настоящему, а спина начинала ныть от рюкзака. Я сидела на камне и смотрела на облака, которые за последний час заметно опустились. Видимость сократилась: соседняя вершина, которую я хорошо видела час назад, теперь угадывалась смутно, как тень за занавеской.

— Нам далеко еще? — спросила я.

— Часа полтора, если темп держать.

Я посмотрела на небо. Потом на него.

— Дато говорил, что надо успеть до часа.

— Дато говорил много чего, — ответил Никита, сворачивая бумагу от бутерброда. — Он каждому туристу так говорит, чтобы подстраховаться. Это его работа — преувеличивать риски.

Он встал, закинул рюкзак за плечи и протянул мне руку.

Туман пришел раньше, чем я ждала.

Сначала это был просто густой воздух, влажный и холодный, который оседал на волосах мелкими каплями. Потом видимость начала падать всерьез. Тропа впереди читалась метров на двадцать, не больше, дальше — белесая мгла. Горы исчезли. Осталась только тропа под ногами, трава по бокам и белое вокруг.

Я шла и считала шаги, это помогало не думать о том, что я не вижу, куда мы идем. Сто шагов. Двести. Остановиться, подышать, дальше.

Ветер усилился. Теперь он дул порывами, с хребта, ледяной, неожиданный. Красная куртка пока держала тепло, но снаружи уже промокла, а холодная влага просачивалась через молнию. Я не знала, что горные куртки должны быть мембранными, что флис не держит воду. Я много чего не знала.

— Никита, мне холодно.

— Потерпи, скоро будем на месте.

— Я говорю, что мне холодно, не что я хочу остановиться.

Он не ответил.

Я попробовала достать телефон, посмотреть время. Пальцы плохо слушались, пока расстегивала карман. Тринадцать двадцать. Мы шли уже почти час после привала.

Связи не было. Совсем, ни одного деления.

— У тебя есть связь? — спросила я.

— Нет. Здесь нет покрытия.

— А мы точно знаем, куда идем?

— Я знаю, куда иду.

— Хорошо, — сказала я. — А я знаю?

Он остановился и обернулся. Лицо у него было мокрым от тумана, и в нем было что-то, что мне не понравилось.

— Надя, — сказал он. — Ты устала, ты замерзла, ты начинаешь накручивать. Это нормально, это всегда бывает на подъеме. Еще минут сорок, и мы на месте. Просто иди.

Я смотрела на него.

— Просто иди, — повторил он и отвернулся.

Я пошла.

В тумане было тихо, только ветер и наши шаги. Я смотрела на его спину впереди и думала о веранде, о танцах, о том, как он сказал "потанцуем" семь лет назад, и о том, что тогда мне казалось: с этим человеком я никогда не буду бояться.

Я боялась сейчас.

Не гор. Не тумана. Не холода.

Его.