Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
Во дворе появился его пес, потянулся, зевнул с таким чувством собственного достоинства, что мне захотелось засмеяться. Подошел к Дато, ткнулся в ногу. Тот опустил руку, почесал за ухом, не глядя.
Потом Дато докурил, поднял взгляд на Ушбу.
— Сегодня хороший день, — сказал он. — Завтра хуже. Послезавтра вы правда хотите выходить?
— Муж решил.
Он ничего не ответил. Забрал свою кружку и пошел обратно в дом.
Я стояла и смотрела на горы. Где-то из-за забора пахло дымом, кто-то растапливал печь. Внизу по улице прошла женщина с ведром, не взглянув в мою сторону. Коровий колокольчик звякнул далеко, на склоне. Жизнь здесь шла своим ходом, никуда не торопясь, не доказывая ничего никому.
Вышел Никита. Уже одетый, с телефоном в руке, деловой.
— Ты чего в такую рань? — спросил он.
— Просто так. Смотрю.
Он глянул на Ушбу секунду, кивнул, будто поставил галочку, и сказал:
— Я договорился с местным, он покажет нижнюю часть маршрута сегодня, чтобы мы понимали, откуда выходить. Через полчаса выдвигаемся.
— Хорошо.
Он ушел обратно. Я допила кофе, холодный уже, и поставила кружку на перила.
Ушба смотрела на меня со своей высоты. Двурогая, черная, покрытая снегом на вершинах. Молчаливая, как Дато. Красивая так, что немного больно.
Послезавтра мы выйдем в горы.
Это казалось мне правильным решением. Тогда казалось.
Глава 3
Мы вышли в половине седьмого утра.
Никита поднял меня в шесть, уже собранный, уже в ботинках, с термосом кофе в руке и таким видом, будто давно ждет. Я оделась быстро, молча, стараясь не думать о том, что за окном было серо и зябко, что накануне вечером Дато сказал "завтра будет хуже" и не добавил больше ни слова. Натянула термобелье, флиску, свою красную куртку. В зеркале ванной я выглядела вполне прилично. Куртка сидела хорошо, цвет был яркий и жизнеутверждающий. Я решила считать, что у меня неплохое настроение.
Рюкзак у меня был небольшой, литров на двадцать, Никита упаковал его сам еще вечером. Вода, перекус, аптечка, дождевик, запасные носки. Я хотела добавить книжку, но он посмотрел на меня с таким выражением, что я положила книжку обратно и не стала объяснять, зачем она вообще была нужна.
Дато стоял во дворе, когда мы выходили. Он не провожал нас специально, просто был там, с кружкой, смотрел на небо. Небо было серо-белым, низким, горы в нем почти терялись, только силуэты угадывались за слоем облаков.
Он посмотрел на меня недолго, всего секунду. Потом перевел взгляд на Никиту.
— В час дня, максимум в два, надо быть на месте ночлега, — сказал он.
— Будем, — ответил Никита, не останавливаясь.
Я шагнула за ворота и почувствовала, как пес ткнулся носом в мою ладонь. Я обернулась, он стоял у забора и смотрел мне вслед. Я почему-то подумала, что он знает что-то, чего не знаю я, и что это знание его не очень радует.
Потом Никита окликнул меня, и я пошла за ним по пустой утренней улице.
* * *Первые километры нашего маршрута совпадали с тропой к Корулдийским озерам.
Сначала это почти обычная дорога, грунтовая, раскисшая от ночного дождя, с колеями от тракторов и запахом мокрой земли и навоза. Где-то рядом паслись коровы, их колокольчики звенели в тумане, хотя самих животных не было видно. Потом тропа уходит в лес, сосны и березы, густые, темные от влаги, и сразу становится тише и холоднее. Воздух здесь другой: плотный, смолистый, с примесью чего-то острого, похожего на мох после дождя.
Первые минут сорок я шла и думала только о дыхании. Подъем начинается сразу, без разминки, тропа карабкается вверх по склону крутыми зигзагами, и каждый шаг дается чуть дороже предыдущего. Никита шел впереди, не быстро, но и не медленно, с тем ровным механическим темпом, который вырабатывается у людей, ходящих в горы годами. Я старалась не отставать.
В какой-то момент лес расступился, и я увидела долину внизу. Местиа лежала в ней маленькая, игрушечная, башни торчали из утреннего тумана как карандаши. За долиной, там, где небо немного просветлело, угадывались заснеженные вершины. Я остановилась и смотрела минуту, наверное. От этой красоты перехватывало горло. Она была слишком огромной, слишком настоящей, и я не знала, куда деть собственные чувства рядом с ней.
— Малыш, не отставай, — сказал Никита, не оборачиваясь.
Я пошла дальше.
* * *Примерно через час мы вышли из леса на открытый склон.
Здесь дул ветер, несильный пока, но ощутимый, и трава под ногами была мокрой, тяжелой, облепляла ботинки. Вдоль тропы стояли рыжие после первых заморозков рододендроны, целые кусты. Я бы сфотографировала, но телефон был в кармане, а карман застегнут на молнию, и останавливаться не хотелось, потому что я только что нашла более или менее нормальный ритм и не хотела его терять.
Никита остановился сам. Достал термос, налил мне кофе в крышку, протянул. Я сунула ему свои палки, чтобы освободить руки, и взяла крышку.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я, немного удивившись вопросу. — Устала немного, но нормально.
— Темп держишь хорошо.
Я взяла кофе, выпила, почувствовала, как тепло разливается внутри, и на секунду мне захотелось обнять его. Просто так. Не потому что надо, а потому что он рядом, потому что мы вместе, потому что вот эти горы и этот кофе и этот розовый рододендрон за его плечом. Я даже шагнула к нему.
Но он уже убирал термос в рюкзак, уже смотрел вверх по склону, уже в голове считал километры и время.
— Выходим, — сказал он. — До обеда надо набрать еще метров пятьсот.
Я забрала у него свои палки, допила кофе и пошла за ним. Вот так всегда. Момент есть, и момента уже нет.
Я шла за