Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Дато посмотрел на карту. Потом посмотрел на Никиту.

— Когда планируете выйти?

— Послезавтра. Завтра акклиматизация, осмотреться, и послезавтра рано утром.

— Прогноз смотрели?

— Смотрел. Облачно, небольшой ветер. Для трека нормально.

Дато помолчал секунду.

— Прогноз здесь не работает так, как вы привыкли, — сказал он без эмоций, просто как факт. — Утром ясно, в обед туман, к вечеру дождь. Каждый день. Если выходите послезавтра, первый ночлег надо успеть до часа дня, иначе будете ставить лагерь в облаке. Видимость ноль, температура падает на семь-десять градусов.

— Мы быстро ходим, — сказал Никита.

— Я про нее спрашиваю, — Дато коротко посмотрел на меня, — не про вас.

Я почувствовала, как Никита слегка напрягся рядом.

— Надя хорошо держится физически, — сказал он, и в голосе появилась та интонация, которую я начала замечать в последнее время. Не злая, но как будто закрывающая тему. — Мы готовились.

Я хотела сказать что-то вроде "я, честно говоря, не очень быстро хожу по горам", но не сказала. Просто взяла кусочек хлеба и отломила корочку.

Дато это заметил. Я не знаю почему, но я это поняла. Он не смотрел на меня в тот момент, смотрел на карту, но как-то я почувствовала, что заметил.

— Маршрут на второй день, — продолжил он, — вот этот участок после перевала. Здесь осыпь. Весной была большая, камни свежие, не обкатанные. Если дождь, лучше не идти. Скользко и непредсказуемо.

— Мы пойдем по погоде, — сказал Никита. — Если будет плохо, встанем и подождем.

— В горах ждать можно долго.

— Я понимаю принципы треккинга.

Дато поднял взгляд от карты и посмотрел на Никиту. Не с вызовом и не с раздражением, просто прямо, как смотрит человек, который привык говорить один раз и не повторять.

— В горах уверенность убивает быстрее страха, — сказал он.

Никита чуть усмехнулся.

— Философски. Учту.

Дато сложил карту обратно, встал из-за стола и унес тарелки. Разговор был закончен. Я не знала, обиделся ли он или просто сказал то, что считал нужным, и теперь его дело сделано. Это тоже было непривычно: в Москве люди либо настаивают, либо обижаются. Здесь человек просто говорил правду один раз и уходил, и ты сам решал, что с ней делать.

Никита снова уткнулся в карту. Пожилая женщина подложила мне меда.

Я съела ложку прямо так, без хлеба, и подумала, что ничего вкуснее я, кажется, не пробовала в жизни.

Ночь в Местии совсем не похожа на московскую ночь.

В Москве ночь это просто темнота с фоновым шумом, машины, чьи-то голоса в соседних окнах, далекая сирена, подсветка домов. Здесь тишина была настоящей, плотной, и в этой тишине было столько всего: где-то течет вода, совсем близко, горная речка в темноте, шум такой ровный и непрерывный, что сначала его не замечаешь, а потом понимаешь, что слышишь его все время. Где-то за деревней перекликались собаки, не громко и не тревожно, просто переговаривались, как переговариваются соседи через забор. Иногда налетал ветер и трогал деревянный балкон, доски скрипели мягко и успокаивающе.

Никита уснул быстро, как он всегда засыпал перед своими походами, деловито и без раскачки. Я лежала под тяжелым шерстяным одеялом и слушала ночь.

В комнате было прохладно. По стенам шел слабый запах дыма от печи, которую Дато затопил вечером в общей комнате, и деревянный запах самого дома, такой старый и ровный, что казалось, он пропитал все насквозь за многие годы. Я думала о башне во дворе, о том, сколько поколений людей засыпало в этом доме, слушая ту же речку и тех же собак. Это было странно успокаивающе, что-то в этой мысли отпускало, как будто мои проблемы, мои тревоги про Никиту и про наш брак, вдруг стали немного меньше на фоне тысячелетних каменных стен.

Засыпая, я подумала, что хочу утром выйти во двор рано, до Никиты, пока никто не видит, и просто постоять, посмотреть на горы.

На следующий день я так и сделала.

Местиа просыпается медленно.

В семь утра в деревне еще тихо, туман лежит в долине серым слоем, вершины в нем прячутся, и горы кажутся ближе, чем есть, приземленными, будничными. Но потом солнце поднимается чуть выше, туман начинает таять с краев, и постепенно, сначала угадываешь, потом видишь, потом уже не можешь оторваться: вон Ушба, двурогая, самая узнаваемая вершина Сванетии, она видна почти отовсюду. Черная скальная стена и два пика, между которыми каждое утро первым делом появляется солнце. На нее смотришь и понимаешь, почему люди приезжают сюда снова и снова. Не ради треккинга и не ради фотографий в инстаграм. Просто вот так стоишь во дворе гостевого дома в восемь утра, с кружкой кофе, который тебе молча налил хозяин, и смотришь на Ушбу, и в голове наконец становится тихо.

Дато вышел во двор через несколько минут после меня. Принес кофе без спроса, поставил на деревянные перила рядом. Встал чуть поодаль, закурил. Мы молчали минут десять, наверное, и это было нормально. Здесь, в Сванетии, молчание не было неловким, оно просто было.

— Вы здесь всегда жили? — спросила я в конце концов.

— Почти. — Он затянулся, выдохнул в сторону. — Уходил на несколько лет. Потом вернулся.

— Куда уходили?

— Работал в спасательной службе. В горах.

Я посмотрела на него. Спасатель в горах, это не профессия, это что-то другое. Люди, которые занимаются этим всерьез, смотрят на мир немного иначе, знают что-то такое, о чем не принято говорить вслух.

— Почему вернулись? — спросила я.

Он помолчал.

— Это мое место, — сказал он просто. И больше ничего не объяснял.