Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

В тумане его лицо было привычным, родным даже.

— Надь, — сказал он через секунду. Тон сменился, стал немного мягче. — Я погорячился.

Я не ответила.

— Это было лишнее, ладно. Я не хотел.

Я смотрела на него и думала: хотел. Не в смысле, что планировал заранее. В смысле, что слово нашлось слишком быстро. Слова так быстро не находятся, если они не лежат где-то наготове.

— Надя. Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказала я. Голос вышел ровным. Я не знала, как.

— Давай сейчас просто найдем тропу и—

— Не трогай меня.

Он поднял руки. Сделал шаг назад.

— Хорошо. Хорошо.

Мы стояли. Туман тек между нами, медленный и равнодушный. Где-то сверху по склону камень тронулся и покатился — сам по себе, без причины, просто гора жила своей жизнью, и ей было все равно, что здесь происходит.

— Мне нужно найти связь, — сказал Никита наконец. Голос деловой, практичный. Он умел вот так: сказать что-то страшное и через минуту переключиться на логистику, как будто между этими двумя вещами нет ничего. — Здесь не берет, но если подняться выше, метров двести, там скальный выход. С него обычно ловит.

Я молчала.

— Я быстро. Двадцать минут туда-обратно, позвоню Дато, объясню ситуацию, он поднимется нам навстречу с кем-нибудь.

— Я иду с тобой.

— Ты не дойдешь.

— Дойду.

— Надя. — Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, что я попыталась прочитать и не смогла. — Ты замерзла. У тебя нога подворачивается на каждом третьем шаге, я вижу. Ты не дойдешь до скального выхода в таком состоянии. Встань здесь, подожди. Я вернусь, мы вместе спустимся.

Я стояла и слушала, и какая-то часть меня проверяла его слова на логику, потому что мозг продолжал работать даже тогда, когда остальное уже нет.

— Оставь мне пауэрбанк, — сказала я.

— Он у тебя в рюкзаке.

— Нет. Ты паковал вчера вечером. Я стояла в дверях и смотрела. Ты положил его в боковой карман своего рюкзака.

— Потом переложил. Смотри сама, там в левом отделении.

Я не стала смотреть прямо сейчас. Почему-то не стала. Может быть, не хотела выглядеть так, как будто проверяю его.

— Не уходи, — сказала я.

— Двадцать минут.

— Никита. Не оставляй меня здесь.

Он посмотрел на меня — секунду, не дольше — и что-то в этом взгляде было финальным.

— Я не оставляю, — сказал он. — Я иду за связью. Все будет хорошо.

Развернулся и пошел вверх, на ходу оглянувшись и коротко махнув рукой. Как будто его махи должны были убедить меня, что он не хочет мне ничего плохого.

Его силуэт таял в белом быстро, слишком быстро, туман глотал его с каждым шагом — сначала размыл очертания, потом оставил только темное пятно, потом и пятно пропало.

Я стояла и смотрела туда, где только что был мой любимый муж.

Первые десять минут я стояла почти не двигаясь.

Я не знала, что делать с телом, пока голова занята тем, что произошло. Слова Никиты крутились и крутились, я пыталась найти в них какой-то другой смысл, более мягкий, менее точный. Может, он имел в виду что-то иное. Может, это получилось случайно, без умысла. Может, он правда погорячился.

Потом я прекратила это и осмотрелась.

Место, где я стояла, было небольшой площадкой на склоне, чуть вдавленной в рельеф, что давало какую-то защиту от ветра, не от холода, но от прямых порывов. Слева уходил вниз склон с мокрой травой и редкими камнями. Справа поднимался крутче, там я видела темные скальные выходы, которые тонули в тумане метрах в тридцати. Впереди — туман, сплошной, как стена. Сзади — туман и тропа, которую мы потеряли.

Я нашла большой плоский камень — таких на кавказских склонах много, порода слоистая, пластинчатая, они выходят на поверхность и лежат горизонтально, будто специально положены — и села. Подтянула колени к груди, насколько позволял рюкзак. Стало чуть теплее. Совсем немного, но все же.

Туман был живым. Это я заметила, пока сидела: он не стоял на месте, он двигался, медленно перетекал сверху вниз, иногда чуть редел, и тогда на секунду становилась видна трава в нескольких метрах, темно-зеленая, насыщенная влагой, и тут же снова затягивалась.

Я дышала на пальцы. Перчатки совсем не помогали.

Двадцать минут. Он сказал двадцать минут.

Я начала считать дыхания. Не секунды — от секунд сходят с ума. Просто дыхания, медленно, ровно. Один, два, три. Десять дыханий — примерно минута. Сто — десять минут.

На восьмидесятом я отвлеклась, потому что где-то совсем близко — метрах в пяти, не больше — что-то шевельнулось в тумане. Я замерла. Сердце прыгнуло.

Потом из белого вышла корова.

Огромная, бурая, с тяжелым колокольчиком на шее, абсолютно спокойная. Посмотрела на меня без всякого интереса, пожевала что-то, медленно ушла обратно в туман. Колокольчик удалялся, глох, потом замолчал.

Я выдохнула.

На сотом дыхании посмотрела вверх по склону.

Никиты не было.

Нормально. Он ищет место с сигналом. Дозванивается. Дато может не взять трубку сразу, у него, наверное, дела, гостевой дом, пасека, что там еще у него было. Возьмет — потом. Это займет время.

Я достала телефон. Восемь процентов. Сигнала нет. Я сделала несколько шагов в сторону, потом еще — ничего. Попробовала выше по склону, насколько позволял туман и здравый смысл — не трогать с места незнакомый рельеф в нулевой видимости. Сигнал не появлялся.

Вернулась к камню.

Посмотрела на время: 14:47.

Мы вышли в половину седьмого утра. Восемь часов на ногах. Тело это знало, ноги знали, спина знала. Я раньше никогда в жизни не